31 октября 1936 г. У него. Рассказала о моем состоянии, моем несчастье. Он так и предполагал… все идет нормально.
Гурджиев предупредил меня с самого начала: «Я могу избавить от болей и тем подготовить почву для иного».
Я знаю, что речь шла об особой «работе», способствующей одновременному оздоровлению и души, и тела. Но хватит ли у меня на нее сил?
Он ушел к себе в кабинет, а я принялась за чтение. Буквально через мгновение меня всю затрясло. Я читала с передышками с двух до шести. На другой день мне стало лучше.
Понедельник, 2 ноября. Сильное переживание. Когда я пришла к нему, он сам открыл мне дверь. Я тут же сообщила: «Мое тело все обновилось». Света из маленькой гостиной хватало, чтобы осветить его целиком. Он не прятался, наоборот, подался назад и оперся на стенку. Впервые он предстал передо мной таким, какой на самом деле… как будто вдруг сорвал маску, под которой ему приходилось скрываться. Его лицо выражало милосердие, обнимающее весь мир. Замерев, я стояла перед ним, глядя во все глаза. Я испытывала благодарность столь глубокую, столь мучительную, что он счел необходимым меня успокоить. Посмотрев на меня своим незабываемым взглядом, он произнес: «God helps me (Бог мне поможет)».
15 ноября 1936 г. Усилия постижения бесконечны и почти безнадежны; но верить, что истина существует и я на пути к ней, вполне достаточно. Теперь я понимаю: счастье ничто, восторг любви, восхищение искусством всего лишь обман зрения (вернее, обман души), порожденный жаждой организма к самовыражению. Я поняла, что мое бессознательное существует отдельно от меня, словно клад, зарытый в подполе. Необходимо прежде прожить много-много лет, как обычные люди…
20 ноября 1936 г. Великая заслуга Гурджиева и в том, что он сделал доступными пониманию истины, непосильные для человеческого мозга.
Конец ноября 1936 г. После обеда он играл на своем маленьком органе. Бесподобное зрелище. Музыка проходила через него. Он был не музыкантом, а посредником, выразителем «безличной идеи», добросовестным ее служителем. Некое живое существо, говорившее на неведомом языке, вобравшем глубинную суть искусства и точно подобравшем форму выражения, чтобы стать понятным. И какой поразительный взгляд щедрость улыбки, щедрость доброты, щедрость истины.
25 декабря 1936 г. Необычное собрание у Гурджиева. Как в древности патриарх раздает сокровища. Маленькая квартирка полна народа много родственников, друзей дома, консьержка, верные старые служанки. Новогодняя елка слишком велика, слишком высока, упирается в потолок, и звезда с верхушки постоянно падает.
Раздача подарков превращена в настоящую церемонию. В углу лежит полсотни пронумерованных шляпных коробок. Гурджиев стоит у стола, в очках, и, сверяясь со списком, вызывает каждого по очереди. Вызванный подходит. Гурджиев добавляет в коробку еще одну или несколько купюр по сто или тысяче франков. Потом вручает коробку, показывая жестом, что, мол, не надо благодарить. Бормочет: «Спаси себя». И переходит к следующему. Церемония продолжалась с 9 до 10 часов. Русский издатель получил домашний халат, врач одежду и тысячу франков. Когда Гурджиев вкладывал кредитку в коробку врача, С. заметил: «Он обрадуется». «А вы?» мгновенно откликнулся Гурджиев.
В 10 часов сели ужинать. На каждой тарелке лежал ог-ромный кус баранины, кулебяка, корнишоны, консервированный перец… все, чего я терпеть не могу. Но десерт pocкошный: пирожные, фрукты, кремы и множество разных конфет. В полдвенадцатого мы ушли, а наши места заняли другие приглашенные. Русская прислуга мне сказала: «После полуночи на смену им явится всякая голытьба… это плохо кончится».
Известно, что после праздников Гурджиев довольно долго постится. Он будет возмещать затраты и заниматься своим делом.
28 декабря 1936 г. Я начала возрождаться… всемогуществом разума. Насущнейший и увлекательнейший для меня вопрос постоянное чередование смерти и возрождения. Болезнь истребляет жизнь; выздоровление прибавка того, что было, есть, будет, ее удлиняет.
Мой рассудок… нет, на него я никогда не надеялась, но все же во всех жизненных бедствиях старалась не терять голову. Перед встречей с Гурджиевым мне начинало казаться, что это правило единственное, что у меня останется, как флаг над опустевшим домом.