Но слуги напрасно прочесывали сады, обыскивали даже самые глухие уголки. Они так никого и не нашли. Они тщательно осмотрели подсобные помещения, где хранился садовый инвентарь, оранжереи, летние вольеры, две беседки, стоящие в глубине садов, собачьи будки… Все напрасно.
На деревьях, за исключением каштанов, было еще очень мало листьев, но слуги и их не обошли вниманием. На каждое дерево ловко взбирался поваренок с фонарем в руках и освещал им ветви, росшие на самом верху.
– Вероятно, убийца вышел тем же путем, что и вошел, – упрямо твердил швейцар, вооруженный кремневым пистолетом. Он ни на шаг не отходил от Лекока, опасаясь, несомненно, какого-нибудь инцидента.
Чтобы разубедить швейцара, Лекок вступил в разговор со стоявшими по ту сторону стены папашей Абсентом и двумя жандармами, поскольку тот, кто отводил мужчину в шляпе на полицейский пост, уже вернулся.
Они клятвенно заверили, что не спускали глаз со стены, что у них – черт возьми! – со зрением все в порядке, что мимо них не пролетала и муха.
До этого момента поиски велись наугад. Каждый действовал по собственному усмотрению. Теперь же возникла необходимость в методичных поисках. Лекок принял меры, чтобы ни один уголок, ни одно темное местечко не осталось незамеченным. Он распределял задачи среди своих добровольных помощников, как вдруг в луче света появилось новое лицо. Это был суровый, тщательно выбритый мужчина, одетый, как нотариус для подписания контракта.
– Господин Отто, – прошептал швейцар на ухо молодому полицейскому, – первый камердинер его сиятельства.
Этот представительный мужчина пришел, чтобы узнать от имени господина герцога – он-то не говорил «его сиятельство», – что означает вся эта суматоха. Когда ему объяснили, в чем дело, господин Отто соизволил поблагодарить Лекока и даже посоветовал молодому полицейскому обыскать особняк от подвалов до чердака… Только эта мера предосторожности могла успокоить госпожу герцогиню.
Камердинер удалился. Поиски возобновились с новым пылом, подогреваемом неким обещанием, данным господином экономом…
Была бы обнаружена даже мышь, спрятавшаяся в садах особняка герцога де Сермёза, – настолько пристрастными были поиски. Ни один более или менее крупный предмет не был оставлен без внимания. Все заросли кустарников были осмотрены листочек за листочком, если можно так выразиться.
Время от времени уставшие, разочаровавшиеся слуги предлагали прекратить поиски, но Лекок тут же одергивал их. В его голосе звучали непреклонные нотки, вновь разжигавшие страсти всех этих равнодушных слуг, которых, в сущности, совершенно не волновало, будет ли Май пойман или ему удастся сбежать.
Лекок был вне себя от ярости. Развернув бурную деятельность, он почти обезумел. Он бегал от одного своего помощника к другому, просил или угрожал, клялся, что это будет последним усилием, которое необходимо приложить, чтобы поиски увенчались успехом.
Несбыточные обещания!.. Подозреваемый оставался неуловимым. Надо было признать очевидный факт. Упрямиться дальше было бы ребячеством. Молодой полицейский подозвал своих помощников к себе.
– Достаточно!.. – сокрушенным тоном сказал он. – Теперь ясно, что убийцы нет в саду.
Но может быть, убийца забился в какой-нибудь уголок огромного особняка, бледный от страха, вздрагивавший при каждом шуме, который поднимали все эти люди, искавшие его? У Лекока были все основания предполагать нечто подобное. Его мнение разделяли и слуги. Но, главным образом, так считал швейцар, который с еще большей уверенностью заявил:
– Я все время стоял, – заверил он, – на пороге дома. Никто не мог выйти так, чтобы я его не заметил.
– Тогда надо осмотреть дом, – откликнулся Лекок. – Но прежде я хочу попросить своего коллегу, стоящего на улице Варен, прийти сюда. Нет никакой необходимости вести наблюдение с той стороны стены.
Когда папаша Абсент пришел, слуги заперли все двери первого этажа и проверили все выходы. Начались поиски в особняке герцога де Сермёза, одного из самых просторных и роскошных особняков Сен-Жерменского предместья.
Но Лекок не удостоил все эти чудеса света ни взглядом, ни минутой своего внимания. Он думал только о подозреваемом. Ничего не замечая вокруг, он прошел через восхитительные гостиные, картинную галерею, не имевшую себе равных в Париже, столовую с сервантами, в которых стояли бесценные сервизы. Лекоком владело чувство, близкое к бешенству. Он подгонял людей, которые шли за ним, освещая дорогу. Он, словно перышко, поднимал тяжелую мебель, отодвигал кресла и стулья, осматривал все шкафы, раздвигал гардины, занавеси и портьеры.