Дорогие кареты иностранных посланников и именитых людей, пробираясь к Успенскому собору, еще более сдавливали толпу, а жандармы давили людей лошадьми. То тут, то там, из-за тесноты, вспыхивали скандалы.
Однако народ не расходился. Многие говорили, будто новый царь собирается дать крестьянам свободу и объявит об этом в день коронации.
Задолго до шествия Голышев с Разумовым вышли через часовню Печерской Богоматери к самому Успенскому собору, выбрали у гауптвахты, рядом с Грановитой палатой, удобное место и принесли сюда даже скамейку.
Когда царь показался на Красном крыльце, народ недружно закричал «Ура!» и замер в восторженном благоговении.
Погода была отличная. Солнце играло в золоте одежд и соборных куполов. В толпе говорили, что этакое солнце — добрый знак, что можно ждать от нового царствия чего-то светлого.
Разумов с Голышевым так расхрабрились, что попытались, под видом певчих, проникнуть в сам Успенский собор на коронацию. Но впускали в собор только знатных особ и то по специальным пропускам.
Когда, уже коронованный, помазанник божий, Александр II вышел из Успенского собора, тысячегласное «Ура!» сотрясло площадь и народ пал ниц перед новым царем.
Император ответил на приветствие, однако о свободе не сказал ни слова и прошествовал в свой дворец.
Растроганный и несколько расстроенный народ расходился все же с надеждой, что освобождение крестьян — вопрос времени, что, мол, с бухты-барахты такое серьезное дело не делается. Вот новый император осмотрится, прикинет, что к чему, и…
На девятое сентября был назначен придворный бал-маскарад, и Разумов уверял Ивана, что проникнуть на него труда не стоит.
Голышев опять загорелся: юноше-провинциалу было любопытно и лестно оказаться среди придворных и знатных особ.
Опять он явился к Разумову во дворец загодя. Когда гости стали собираться, Николай провел его какими-то тайными ходами прямо во Владимирскую залу, где музыканты уже настраивали инструменты для бальных танцев.
Но, только Разумов, дежуривший в тот вечер в своей буфетной, удалился, к Ивану приблизился дворецкий, заметивший, из какой двери он вышел, и попросил предъявить пригласительный билет. Билета у Голышева не было, он и был выдворен в ту же дверь, из которой пришел.
Разумов, хоть и ровесник Ивана, был уже тертый калач. Он тут же отправился к швейцару и принес Ивану билет.
С таким билетом Голышев мог уже проникнуть на маскарад и через парадный подъезд, но на улице шел дождь, да и обходить было далеко, и он, осмелев, двинулся прежним путем.
Только он появился во Владимирской зале, как тот же дворецкий направился к нему. Теперь Голышев уверенно и с достоинством, как учил Разумов, предъявил билет, и дворецкий оставил его в покое. До самого конца был Голышев на придворном маскараде и остался ублаготворенным.
Закончились коронационные торжества фейерверками у Головина дворца в Лефортове. Весь август Иван почти каждый день слал домой и Сенькову в Вязники длинные и подробные описания торжеств, сопровождая письма еще и зарисовками увиденного.
Эти послания приводили в полный восторг сестер Голышева и всех домашних, их читали вслух по нескольку раз. Александр Кузьмич носил письма по Мстёре и декламировал их чуть ли не наизусть родным и знакомым.
Часть III Возвращение на родину 1859–1861
Крестьянский вопрос «не сходил с очереди» еще при Николае I, создавшем десять тайных специальных комитетов для его решения. Но это было до Французской революции 1848 года. Революция перепугала императора. Современники говорят, что, получив депешу о революции, Николай I тут же отправился во дворец сына-наследника, у которого в полном разгаре шел бал. Громким, натренированным на армейских командах, голосом император прокричал на всю огромную залу: «Седлайте коней, во Франции объявлена республика!»
Николай намеревался тут же двинуть за границу трехсоттысячную армию, но оказалось, что в казне нет для этого денег. Чтобы ничего похожего на Французскую революцию не произошло в России, император приказал прекратить всякие разговоры о крестьянской реформе. В печать проникали только статьи о незыблемости власти помещиков над крестьянами.
Война с Турцией сначала сняла внутреннее напряжение в стране, потом обнажила несостоятельность системы управления империей Николая I. Но он успел воспитать в своем духе сына Александра и, только умирая, признал несостоятельность своей системы. «Сдаю тебе команду не в полном порядке», — сказал он сыну-нас леднику.
Цесаревич вырос убежденным приверженцем системы отца, в крестьянском вопросе он был даже правее Николая I, но после смерти отца, войдя на престол в 1855 году и закончив турецкую войну, Александр II отменил многие «стеснения» отца и твердо решил заняться крестьянской реформой, объявив своим помощникам, что лучше отменить крепостное право сверху, чем ждать, когда это сделают сами крестьяне снизу. Очень заметно при нем, после «мертвого» николаевского времени, повеяло свободой. В герце-новском «Колоколе» появились задушевные приветственные статьи Александру. Чернышевский тоже прославлял его и ставил выше Петра Великого.
По распоряжению императора были созданы губернские комитеты для выработки предложений по реформе.
Но в печати по-прежнему еще обсуждать крестьянский вопрос не разрешалось.
Поверив в «свежий ветер», «Современник» опубликовал было проект реформы Кавелина, давно ходивший по рукам, в нем говорилось о передаче земли крестьянам при помощи выкупа. И тут же последовал запрет вообще упоминать о выкупе в печати. «Русский вестник» в ответ на это демонстративно закрыл отдел по крестьянским вопросам.
Однако с осени 1858 года уже всей печати было дозволено обсуждать различные пути реформы. Чернышевский публиковал острые статьи, обвинял помещиков в эгоизме. Даже Герцен принялся защищать от его крайних нападок дворянский либерализм. И в эти два года до реформы сознание россиянина «сделало много шагов вперед» от забитости, инертности и безынициативности, воспитанных эпохой Николая I.
И все-таки Россия — ждала! Даже крестьянские волнения приутихли в ожидании царской воли.
ГЛАВА 1 Свадебные звоны
Ивану Голышеву шел двадцатый год. Александр Кузьмич и не думал еще о женитьбе, как вдруг Иван объявил ему, что женится. Летом 1857 года Иван в очередной раз ехал из Москвы домой с Осипом Осиповичем Сеньковым, поделился с ним своими раздумьями-опасениями, что отец подберет немилую невесту из неграмотных дочек какого-нибудь зажиточного иконника. Иван мечтал об иной семейной жизни, чем та, что текла во Мстёре.
— А женись-ко ты давай на моей сроднице и воспитаннице Авдотье Исто-махиной, — сказал Осип Осипович. — Она на годок тебя помладше, купецкая дочь. С малолетства привязалась к моим дочерям, так что почти и живет у нас. Особой красотой не блещет, но — мила, умница, грамотна, много читает, не вертихвостка и — работящая. А за сердечную доброту мы прозвали ее Душой, так это имя к ней и приклеилось.
— Да пойдет ли она за крепостного?
— Это моя забота.
— Боюсь, отец воспротивится. Не захочет вводить в дом купчиху, на которую прикрикнуть нельзя.
— Отца я возьму на себя, — сказал Сеньков. — Приезжай, посмотришь невесту.
Иван и дня не погостил дома, помчался в Вязники к Осипу Осиповичу. Сеньковы жили большим домом на центральной улице: Осип Осипович с женой и тремя дочерьми, его брат Иван с семьей и их мать Ольга Дмитриевна. Дочерей Сенькова Иван Голышев знал с тех пор, как парнишкой приезжал к Осипу Осиповичу. Старшая дочь его, Александра, недавно вышла замуж и переехала жить к мужу. Младшей, Глаше, шел девятый год, а семнадцатилетняя Авдотья заневестилась и очень похорошела. «Однако за свою дочь Сеньков не сватал, значит, и нечего на нее заглядываться», — одернул себя Иван, когда Авдотья Сенькова очень чинно, по-взрослому поздоровалась с ним. Осип Осипович послал Глафиру за Дусей Истомахиной.
Дуся Истомахина Ивану сразу понравилась. Круглолицая, румяная, с чудной, чуть не до пят, косой, она вся зарделась, знакомясь с Голышевым, сердцем поняв, что сводят их не зря. Авдотье Истомахиной Иван Голышев тоже приглянулся. Высокий, статный, одет по-московскому, обходительный. Застенчив больно, но мужская нерешительность на первых порах девушкам нравится: сробел — значит, по-хорошему полюбил.