«В понедельник, 11 сентября, исполнится 25 лет моей службы. Прошу Вас, пожалуйста, если можно, провести со мной этот знаменательный день и приехать прямо ко мне, — писал Константин Никитич Голышеву, — Ваш приезд доставил бы душевное удовольствие. Еще раз прошу, не откажите разделить со мной, если можно, день, решивший мою служебную участь…» То ли экономя бумагу, то ли шутя, Тихонравов часто писал письма на пустующих осьмушках присланных ему писем. И всегда его послания были с усмешечкой: «Ах, милейшая Авдотья Ивановна, у вас всегда
Тепло и хлебосольно
И сердцу русскому отрадно и привольно!..
Ах, Авдотья Ивановна,
На небе все прекрасно,
Небо чисто, небо ясно…
Ну, заболтался, не изурочить бы, — небо ведь очень урочливо». В каждом письме были поклоны «патриархам» Александру Кузьмичу и Татьяне Ивановне.
С возрастом Тихонравов начал страдать одышкою, которая мешала ему ходить пешком и «особливо в холодное время». Весной он немного оживал: «…начало весны, земля начинает покрываться зеленью, деревья распускаются, все оживает, и моя несносная болезнь уступает природе; с нею я тоже начинаю оживать, выдержавши полугодичный карантин, и вот первый признак моего оживания — это письмо к Вам, любезный Иван Александрович».
В конце апреля 1879 года Тихонравов писал Голышеву: «Счастливые месяцы выпали на долю мою, в каждом письме поздравлять Вас, любезный Иван Александрович, с Высочайшими подарками и вместе с тем надеяться, что такие радостные поощрения поддержат… Вас и поощрят к дальнейшей энергической деятельности по изданию в свет памятников старины родной. Действуйте неустанно, пока не прошло время благоприятное: силы и здоровье еще не изменяют, средства позволяют, да и счастие улыбается. Опыт убедил меня в истине, что никак не должно откладывать до завтра того, что можно сделать сегодня. Как часто случается, что вчера бывает гораздо лучше, чем ныне, и ныне еще хуже, чем прежде. Главное же — здоровье! А ведь мы беспардонно как расходуем его, страсть, — а потом уже сидишь да и дуешь себе в кулак. Куда, например, гожусь я теперь с милой моей подругой — одышечкой — сижу и нянчусь с ней. Зато прежде думал, что и веку не будет… а вот теперь и вышел — тряпка человек. Вожжи врозь, — ну хоть брось, — экая досада! Уж дугу не могу я согнуть, как надо».
И последняя записка Тихонравова во Мстёру: «Трехэтажному обладателю Голышевки — Ивану Александровичу Голышеву, Вязниковскому земцу-ратоборцу. От обывателя Ильинской улицы во Владимире, ветхого домовладельца».
На последнем заседании статистического комитета, 17 мая 1879 года, Тихонравов выступил с отчетом. Чувствовал себя уже плохо, читал отчет с остановками: перехватывало дыхание. Губернатор Судиенко предложил передать чтение письмоводителю комитета, но Тихонравов отмахнулся: «Наберитесь терпения, я хочу сам; может, в последний раз это…» Все тяжело замолчали, потому что шутник и острослов Тихонравов сказал это совершенно серьезно, и все поняли, что дело плохо.
Жили Тихонравовы очень скромно. Жалованья Константину Никитичу не хватало на семью из пяти человек. Брали в кредит у мясников и водовозов. В то время как многие чиновники потихоньку, путая свой карман с государственным, наживались, он, при скудости отпускаемых статистическому комитету средств, постоянно тратил на комитетские дела свои деньги. И умер, не оставив семье ничего, кроме чудом сбереженных — специально на гроб — двадцати пяти рублей.
Иван Александрович тяжело переживал безвременную смерть друга. Сначала он вместе с другими хлопотал о пенсии для осиротевших жены и детей Константина Никитича. Потом сел за книгу-некролог о Тихонравове. Поставил эпиграфом к работе слова: «Память бескорыстных поборников правды и добра не должна умирать». При Тихонравове сменилось девять губернаторов, отмечал Иван Александрович. Уезжая, как правило, с повышением, каждый из них звал Тихонравова с собой, но он «пренебрег выгодами наживы… на заманчивых должностях, не захотел барствовать мироедом» и на всю жизнь остался секретарем статистического комитета. Он любил приговаривать: «Старого не покидай, вновь не заводи, где родился, тут и пригодился». Говорили, что голова Тихонравова напоминала собой библиотеку, сверху донизу набитую историческими изданиями, но стояли они «в прекрасном порядке».
«После покойного Константина Никитича тихо ползут дела нашего… комитета… — пишет Иван Александрович Семевскому, — «жатва многа, делателей же мало». Мы ожидали, что преемник его продолжит начатки покойного, но увы! он хотя и дельный человек, но ужасно ленив… дела остаются часто в забвении… До сих пор биография о Константине Никитиче не напечатана…»
Со смертью Тихонравова хуже стала работать и типография. Только спустя год после его смерти с трудом вышел, подготовленный еще им, третий том «Ежегодника» комитета, а он оставил готовым к печати и четвертый. Статистический комитет не собирался уже полтора года. Иван Александрович осиротел, таким образом, дважды.
Единственным радостным событием в этот период для Голышева было награждение его новой большой серебряной медалью от С.-Петербургского археологического общества. Он писал Семевскому, принимавшему участие в хлопотах о награде: «Не знаю — я имею ли столько прав… на присужденную мне… медаль — я теряюсь при столь великом счастии и смущаюсь за свои небольшие заслуги на столь важную награду ученой археологической семьи… Этот новый знак милостей да будет мне еще более… возбудителем скромно идти избранной дорогой и неослабно посвящать время и силы на исследование драгоценной старины…»
ГЛАВА 3 «Альбом русских древностей»
Выросла, расцвела воспитанница Голышевых Симочка-Сеночка, и выдали ее замуж за мстёрского писаря Ивана Крылова.
Голышев хотел получше устроить зятя, чтобы безбедной сделать жизнь племянницы, хлопотал перед отцом Пименом об освободившемся месте священника вязниковской Покровской церкви.
— У него призвание к этому, — говорил Иван Александрович про зятя. — И хочется, чтобы они с племянницей были рядом, это доставило бы мне сердечное утешение.
Хлопоты увенчались успехом, и молодые переехали в Вязники.
Супруги Голышевы, хоть и грустили, расставаясь с любимицей, но и радовались, что выдали Сеночку по любви. Муж души не чаял в своей жене.
Это радостное время омрачено было болезнью матери Ивана Александровича. Татьяна Ивановна уже едва ходила, но все рвалась в церковь. Добираться до Богоявленского храма было далеко и «отяготительно», и она посещала близкую к Голышевке единоверческую церковь.
Однажды в мае Татьяна Ивановна вернулась от всенощной вся в слезах, рассказала, как староста этой церкви кричал на нее:
— Щепотница, не молись, щепотницу — вон! Иван Александрович, в отличие от отца, относился к староверам с терпимостью и порой даже с сочувствием. По делам своим часто сотрудничал с ними, а кое с кем и дружбу водил. Но эта выходка единоверца по отношению к больной женщине возмутила Голышева. Он сел писать письмо архипастырю…
Вскоре Татьяна Ивановна умерла. Иван Александрович говорил, что кончина матери «причинила ему великое горе, тяжелую и незаменимую потерю».
Совсем тихо стало в доме Голышевых. Авдотья Ивановна первое время не находила себе места и зачастила в Вязники. Иван же Александрович весь ушел в работу. Для губернской газеты он написал новые статьи об иконописи и книжной торговле во Мстёре, но главной его заботой в это время был готовящийся к изданию большой «Альбом русских древностей».
Голышев давно уже работал над ним. Еще год назад ездил в Переяславль-Залесский рисовать знаменитый Спасо-Преображенский собор. И он теперь красовался на литографии: одноглавый, строгий и соразмерный. Он был построен в 1152 году Юрием Долгоруким.