И, закрестившись истово, вслух проговорил:
- Прости, Господи, прегрешения мои.
Вошёл пресвитер Илларион, всё такой же, каким в Турове был, живот выдался под грубой сутаной, чёрные лохматые волосы из-под клобука до плеч свисли. Остановился у двери, склонился в поклоне.
- Подойди ближе, Илларион, - насупился Анастас, - и сказывай, почему не уведомил меня, что князь Святополк ещё в Турове склонялся к католикам?
- Отец архиерей, обо всём том уведомлял я князя Владимира, - пророкотал Илларион. - Ты же не спрашивал меня.
Анастас замахал на него рукой:
- Замолчи! Гордыня обуяла тебя, пресвитер. Допрежь князя Владимира должен был знать я о том, и не князю ты служишь, а Церкви!
Передохнул, сказал спокойней:
- Не уберёг ты князя Святополка и на путь истинный не наставил. За то будет с тебя, пресвитер Илларион, спрос, как с княжьего духовника. Ныне же в Новгород пошлю тя, к князю Ярославу. Скажешь ему, ляхи Киев покинули. Ещё упомяни, я за него молюсь и бояр да народ киевский в любви к нему наставляю.
Пожевав тонкими бескровными губами, закончил:
- Всем же говори, архиерей Анастас в Новгород к архиепископу Феопемту тя шлёт.
День воскресный, и время за полдень. Выдалась у Кузьмы свободная минута, во двор выскочил, осмотрелся: пусто, челяди никого не видно.
В открытые ворота въехали гружёные сани. Рядом с конём, держась за дышло, шагал смерд. Кузьма посторонился. У поварни сани остановились, и смерд, скинув рогозовый полог, принялся сгружать битую птицу.
Смерд напомнил Кузьме отца и ростом, и медлительной, уверенной походкой. Из поварни вышла краснощёкая стряпуха. Засмотрелся, Кузьма, а за спиной чей-то голос:
- Эй, Кузьма!
Оглянулся. На ступеньках воевода Добрыня усы вытирает рукавом кафтана, на снег щурится.
- Сбегай, позови тысяцкого к князю. Да спешно. И сам с ним ворочайся.
Припустил Кузьма, полами тулупа снег метёт. Вот и подворье тысяцкого. Мужик дрова рубит, лихо топором вымахивает. Увидел Кузьму, указал на баньку:
- Там Гюрята.
Кузьма с разгона открыл дверку, пар наружу клубами вырвался, чуть с ног не свалил. А откуда-то из-за угла сердитый голос:
- Чего дверь распахнул, дубина, баню холодишь?
Всмотрелся Кузьма, тысяцкий нагишом на скамье сидит, ноги в кадку с горячей водой сунул, а пятерней волосатую грудь почёсывает.
- Чего заявился?
- К князю зовут.
- Добро, приду, дай попарюсь. - И принялся стегать тело берёзовым веником.
Выскочил Кузьма, отдышался. Увидел Прова на голубятне. Тот подпёр плечом стену, глазеет, как стая зерно клюёт. Пров Кузьму тоже заметил, поманил:
- Давай сюда!
На голубятне запах помета и воркование. Из-за пазухи Пров достал голубя, показал:
- Вертун, хошь вспугну?
- А ну!
Подкинув голубя, Пров вспугивает всю стаю, свистит, заложив пальцы в рот, потом хватает длинный шест с тряпицей на конце, машет. Голуби, хлопая крыльями, носятся высоко в небе, кувыркаются, камнем падают к земле и снова взмывают ввысь, выделывая в морозном воздухе замысловатые кренделя.
- Здорово! - восторгается Кузьма.
- Это ещё что, погоди!
Вышел, уже одетый в шубу и тёплую шапку, тысяцкий Гюрята, сказал укоризненно:
- Иного дела ты, Пров, не сыщешь, как птиц гонять.
И направился к воротам, важно выставляя впереди себя отделанный серебром и чернью посох. Кузьма пошагал следом…
Поздним вечером при мерцании жирового светильника Кузьма записал:
«Сегодня был у князя Ярослава монах именем Илларион с вестью, что король Болеслав с рыцарством в Ляхию убрался. А после ухода монаха князь держал совет с воеводами и тысяцким, и порешили с первым теплом выступить из Новгорода. «Изгоним Святополка из Киева», - сказали князь Ярослав и воеводы».
Гюрята возвратился вскорости. В хоромах лицом к лицу столкнулся с Провом, промолвил:
- Поди за мной.
В горнице прислонил к стене посох, шубу и шапку повесил на вбитый в стену колок, сказал:
- Хочу говорить с тобой, сын. Какое же это лето те исполнилось? - Спросил и посмотрел на Прова из-под нависших бровей. Тот переминался с ноги на ногу, слушая отца. - Коли не ошибаюсь, семнадцатое. Так ли? Лета немалые, а чему в жизни обучился? Вон Кузька, вишь, как горазд, а ведь мене твоего в два раза обучался?