– Они изображали статуи, – грустно сказала тихо подошедшая сзади Лейла. – Барак любил забавляться с детьми. Он вообще эстет. Все изображал из себя кого-то: то древнегреческого мыслителя, то римского патриция, то османского султана. Прямо здесь такие оргии закатывал, что вспоминать мерзко и противно. Все эти дети, – девушка указала на детские трупы, раскрашенные золотистой краской, – часами стояли на постаментах, изображая неподвижные статуи, а если кто-то из них шевелился, их били палками. Вот так-то!
– Охренеть! Вот пидла тварюка! – злобно прошипел Хохол. – Если вiн щэ жив, то неплохо было бы его на ремни покромсаты. Иваныч, ты тiлькi прикажи, и вiн в менэ будэ вмыраты мучительно и очень долго. За кажду дытынку вiдповысть!
– Его нельзя трогать, – еще более грустным голосом произнесла Лейла. – Степа с ним договорится о помощи в вызволении вашего генерала. У Барака везде свои люди и очень много друзей, он решит вашу проблему на раз.
– Нельзя его убивать, говоришь? – пробубнил я сам себе под нос. – Керчь, пойдем со мной, если что, оттащишь меня.
Я расстегнул защелки ременно-поясной системы, на которой держались подсумки, и сбросил свою сбрую на пол.
Стало понятно: жирдяй Барак – садист и извращенец. В прежние времена он, скорее всего, тоже забавлялся чем-то подобным, но, конечно, не с таким размахом. Сколько бы у него ни было денег, подобные извращения с живыми статуями и массовыми оргиями он вряд ли бы мог устраивать постоянно: точно бы на чем-нибудь спалился. Тем более в Турции, где отношение к детям особенно трепетное и патриархальное.
Извращенец Барак заставлял малолетних детей изображать из себя статуи. Для этого их красили краской, и они должны были часами стоять на постаментах, не шевелясь, причем в этот момент никто на них и не смотрел. Они просто изображали статуи, украшали собой парковое пространство. Гребаный садист! Убью!
Садизм – крайняя степень жестокости, агрессивность характера, при которой человек совершает насилие не для того, чтобы добиться каких-то целей – скорее оно является самоцелью, средством получения функционального наслаждения. Следовательно, садист – это такой человек, который получает удовольствие, причиняя страдания другому человеку. И поскольку агрессия является источником удовольствия для такого человека, садист причиняет страдания другим людям, обесценивая и дискредитируя их, подавляя их достоинство и гордость.
Садизм создает иллюзию всесилия. Многим людям, особенно тем, чья жизнь непродуктивна, кажется, будто садисты преодолевают ограниченность пределов человеческих возможностей – так, о Наполеоне говорили, что он «раздвинул границы славы». Но при этом они не замечают, что мотивация садизма – низкого уровня, в ней нет сублимации. Потребности многих садистов тривиальны. Это люди, которые пытаются преобразовать свое чувство бессилия в чувство всемогущества.
В истории садиста всегда присутствует болезненное переживание бесполезности и никчемности собственной жизни. Именно оно заставляет его ненавидеть жизнь и все хорошее в ней. Пожалуй, можно покопаться в прошлом садиста и понять, почему он таким стал, но оно мне надо? Зачем мне оправдывать тварь, которая насилует и мучает детей? Я же не адвокат и не врач-психотерапевт. Я – каратель!
В голову ударила ярость, глаза мгновенно заволокло кровавым дымом, а сердце так сильно забилось в груди, что казалось, выпрыгнет наружу. В мозгу пульсировала только одна мысль: нельзя такое зверство прощать! Надо как следует наказать эту жирную скотину, и по фигу, что там от него зависит и в чем он нам может помочь!
Я не помнил, как добежал до беседки, в которой мы оставили Винта с Бараком. Последнее, что зафиксировал мой мозг – это свинья Барак и смеющийся контрразведчик, сидевшие за столом. В руках Барака длинная ручная мельница-солонка, он что-то весело рассказывает Винту и солит блюдо с овощами, стоящее перед ним на столе. Дальше – сплошной провал и темнота. Лишь короткие обрывки воспоминаний: как Винт, увидев мою перекошенную физиономию и мгновенно поняв, что я хочу сделать, бросается мне наперерез, как я сбиваю его ударом ноги и накидываюсь на толстяка.
В себя я пришел от льющейся на лицо воды.
– На, затянись! – протянул мне Петрович дымящуюся папиросу.
Я взял папиросу и затянулся полной грудью.
– Убил гада? – поинтересовался я у Петровича и Сереги, нависших над мной.
– Нет, – почему-то улыбнулся Петрович. – Ты его хорошенько отпинал, а потом солонку ему в задницу запихал. Вот такую здоровую, – развел Хохол руки на полметра, показывая длину солонки. – Эта свинья так визжала, что я думал, у него глаза полопаются!