Волчица словно поняла и приняла его решение — честный смертельный поединок. Она оскалилась и атаковала. Быстро. Невероятно быстро. Лапы едва касались земли. Пасть распахнута, клыки нацелены на горло. Уже со второго шага ее тело окутала легкая дымка — она использовала внутренний резерв, свой звериный аналог террантской силы. Скорость возросла вдвое.
Марк не отпрыгнул. Он сделал шаг навстречу, также входя в ускорение. Мир замедлился. Он видел, как могучие лапы отталкиваются от земли, как летят комья дёрна, как открывается пасть, усеянная кинжалами-клыками.
Парень не стал бить мечом. Свернувшись, он пропустил её бросок над собой, и в момент, когда её брюхо промчалось в сантиметрах от его спины, ударил локтем вверх, в мягкие ткани. Удар прошел, но ощущение было как от удара по натянутому барабану — упруго и бесполезно. Волчица, приземлившись и развернувшись с кошачьей грацией, лишь фыркнула от неожиданности.
Теперь наступила его очередь атаковать. Перехватив меч, он пошёл в атаку — серией коротких, резких выпадов, целясь в лапы, в морду, в шею. Клинок, усиленный рунами, звенел, царапая шкуру, оставляя белые полосы на тёмном меху. Но глубоких ран не наносил. Её шкура была словно из прорезиненной стали, мышцы под ней — плотные канаты, гасящие удар.
Волчица отвечала. Она не просто кусала и била лапами. Она тоже фехтовала. Использовала вес, инерцию, заставляла его подставляться под удары хвоста, похожего на булаву. Одна из таких хлёстких атак пробила его пассивный щит — тот треснул, как тонкий лёд, — и когти задней лапы содрали кожу с его левого бедра.
Боль вонзилась в мозг раскаленным гвоздём. Марк не закричал. Он зашипел, отскакивая, и тут же, почти не думая, швырнул в землю перед ней сгусток энергии. Не огонь, не лёд — кинетический удар. Воздух спрессовался и выстрелил вверх, подбрасывая волчицу, сбивая с ритма. Она кувыркнулась в воздухе, но приземлилась на все четыре лапы, лишь слегка пошатнувшись.
Отлично. Боль в ноге стала топливом. Холодным, ясным, обостряющим все чувства топливом. Он перестал думать о победе. Он думал о процессе. О каждом движении.
Волчица снова ринулась в атаку. Марк встретил её не щитом, а стеной льда, выросшей из земли прямо перед ней. Она врезалась, ломая лёд, но потеряла долю секунды. Этого хватило, чтобы, используя резерв, оказаться сбоку и нанести удар мечом по передней лапе. На этот раз клинок впился глубже, добираясь до кости. Волчица взвыла от боли и ярости.
Она отпрыгнула, хромая. В её глазах появилось нечто новое — не злоба, а уважение. Она поняла, что имеет дело не с добычей, а с равным.
И тогда она показала всё. Её следующая атака была сокрушительной. Волчица двигалась так быстро, что оставляла после себя серебристые шлейфы в воздухе. Удары сыпались со всех сторон: зубы, когти, хвост, даже тело, которое она использовала как таран. Марк парировал, уворачивался. Он отвечал не силой, а точностью. Ослепляющей вспышкой в глаза, когда она открывала пасть для укуса. Ледяным шипом под опорную лапу. Сгустком сжатого воздуха, отклоняющим удар хвоста на сантиметр.
Он изматывал её. Ломал её тактику. Заставлял совершать ошибки. И она совершила её. Разъярённая, чувствуя, что теряет инициативу, волчица пошла в лобовую, предсказуемую атаку — мощный прыжок с целью сбить с ног и вцепиться в горло.
Марк ждал этого. Он не отпрыгнул. Он присел, вложив в ноги всю силу резерва, и в момент, когда её тело понеслось над ним, выпрямился, совершая не удар, а толчок. Всё его тело, от ступней до кончиков пальцев, работало как единый рычаг. Меч в его руке стал продолжением этого рычага. И в самый последний момент он добавил финальный штрих—сфокусированный кинетический удар под свой собственный клинок, усиливая, ускоряя его движение.
Удар пришёлся точно туда, куда он и целился все эти долгие минуты боя: в шею, в промежуток между позвонками, где защита была чуть слабее.
Раздался глухой, влажный хруст. Волчица пролетела над ним, рухнула на землю и замерла. Её могучее тело дёрнулось несколько раз, затем обмякло. Зелёный огонь в глазах потух.
Марк стоял над ней, опираясь на меч, тяжело, прерывисто дыша. Рана на бедре горела, но артефакт в груди и внутренний резерв уже работали, ускоряя заживление. Боль отступала, сменяясь тупой пульсацией.
Силы были на исходе. Внутри всё дрожало от перегрузки. Но сквозь эту дрожь, сквозь боль и усталость, пробивалось иное чувство. Не триумф. Не радость. Глубокое, холодное, безоговорочное удовлетворение.