Подъезжает рефрижератор для биологических остатков. Не катафалк. Не скорая. Фургон, как для мяса. Серый, без опознавательных знаков.
Трое в белых комбинезонах выходят. Один жует жвачку. Второй пьёт энергетик. Третий ковыряется в носу, потом вытирает палец об колено костюма.
— Что у нас тут… — говорит первый, хрустя шеей. — Ух ты, мозги на фонаре. Это премия.
Они расставляют пластиковые контейнеры с красными крышками. В каждый — по куску. Один подписывает: «Тазовая часть (?)», другой: «Мягкие ткани без идентификации». Запах хуже не становится. Он становится липким.
Алекс медленно опускает взгляд. В его руках — ладони, без запястий. Он кладёт их на пелену. Работник берет их щипцами. Щёлк. Крышка закрыта.
Один из них говорит через плечо:
— Ты кто? Родня? А, коп? Ну… Держись, бро. Такое дерьмо редко кто видит живым...
Алекс не отвечает. Он не двигается. Его зрачки не фокусируются. Он всё ещё там, с ней.
Фургон закрывается.
Увозит её. Но не её. Куски. Без имени. Без души. Без веса. Без запаха духов.
Только мясо.
КВАРТИРА АЛЕКСА. НОЧЬ.
Ванная. Жёлтый свет лампы. Всё дрожит. От лампочки, от рук, от тишины.
Алекс встаёт у раковины. На нём — та же рубашка, то же пальто, те же штаны. Мокрые, хрустящие от крови. Он не помнит, как дошёл.
Он раздевается медленно. Ткань липнет к коже, отрываясь с хлюпающим звуком. Где-то под мышкой — её волос. Он выдёргивает его, но тот цепляется. Приходится вырвать с куском нитки.
Он наполняет таз. Вода — сначала прозрачная.
Он кладёт туда рубашку.
Через несколько секунд вода становится вишнёво-чёрной. Пузырится. Пенится. Запах — сырой, как из гроба.
Он берёт мыло. Начинает тереть воротник.
Пятна не уходят.
Он трет сильнее. Кожа на пальцах сдирается. Вода становится тёплой от крови. Его собственной? Или всё ещё её?
Он смотрит на руки. Под ногтями — кусочки розоватого мяса. Когда-то они держали его лицо. Он выплёвывает комок, который, оказывается, всё ещё был во рту. Что это было?
Сердце.
Он давится. Не дышит. Уходит из ванной. В коридоре падает на колени. Плачет. Но без слёз. Только с рвотными спазмами. Желудок — пуст. Но тело хочет освободиться.
Он возвращается в ванную. Вынимает рубашку. Сжимает. Из неё течёт не вода. А вода с криком. Так звучит запах смерти.
Он бросает всё в мусор. Но потом… достаёт обратно.
Не может выкинуть. Её запах. Её кожа. Он впитывает ткань лицом. Молча. Он спит на полу. В объятиях запёкшейся крови.
СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО. ГОРОДСКОЙ МОРГ.
Плитка… Холодная… Словно ледяная поверхность могилы. Под ногами она скрипит, отражая тусклый свет ламп. Вентиляторы на стенах гудят, как огромные ульи, излучая монотонный, раздражающий шум. В воздухе висит удушливый запах формалина — резкий, острый, словно кислота, вперемешку с аммиаком и едва уловимой ноткой плесени, которая пробирается в этот заброшенный, забитый смертями подвал.
Патологоанатом — сухой, измождённый, с лицом, напоминающим аптекаря из XIX века, которому слишком много пришлось увидеть и пережить. Его стеклянные очки слегка запотели, а пальцы желтые от сигаретного дыма и копоти. Он лениво машет Алексу, будто приглашая войти в царство мертвых.
— Грейвс, да? Ты просил посмотреть. Ну, заходи… если не передумаешь.
Алекс стоит в дверях, словно между двумя мирами, и делает шаг внутрь. Холод обволакивает его, пронизывая до костей. Патологоанатом медленно открывает одну из прозрачных дверей холодильника — металлический лязг эхом отдается в пустоте.
Внутри — контейнеры, ровные, аккуратные, с ярлыками, на которых аккуратно написаны имена, даты, коды. Каждый — словно коробка с осколками души.
— Всё, что от неё осталось. Прямо как суп. Только без соли, — говорит анатом, и в его голосе проскальзывает какой-то сухой цинизм.
Он достаёт прозрачный мешок, осторожно, будто боится разрушить то, что осталось. Внутри — лицо. Точнее, лишь половина его. Размятая щека, глазное яблоко выдавлено, словно неестественный комок желе, губа рваная, изрезанная, а зубы, часть из которых словно вросла в щеку, создают уродливую, мучительную маску. Это не лицо — это останки, изуродованные остатки того, кем она была.
Алекс вдыхает слишком резко, глоток воздуха застревает в горле, сдавленном рвущейся болью. Внутри что-то рвётся, сжимается и разрывается, как старая рана, которую нельзя залечить.
— Забавно, — бормочет анатом, будто рассказывает о погоде, — в костюме Велосити остались волокна её мышц. Он прошёл через неё так быстро, что протянул за собой внутренности. Как нити.
Он достаёт другой пакет, и запах — тяжёлый, гниющий — проникает даже сквозь пластик. Внутри — кишечник, свёрнутый спиралью, мёртвый и холодный, словно спираль ужаса, закрученная вокруг самой жизни. Алекс чувствует, как его желудок сжимается от тошноты и невыносимой боли.