— Хочешь оставить что-то на память? — спрашивает патологоанатом, безразлично глядя на изломанную фигуру мужчины.
Алекс смотрит на него. Долго, без слов, в тишине, которая кажется громче любого крика. Его глаза становятся стеклянными, но голос выходит едва слышным, будто из самой глубины души:
— У тебя… дети есть?
Анатом молчит. Снимает очки, и взгляд его становится неожиданно мягким, почти человеческим.
— Были, — тихо отвечает он.
В комнате будто сжимается воздух, и время застыло. Алекс чувствует, как горечь потери впивается в каждую клетку его тела, а в голове крутятся одни слова — беспомощность, пустота и невыносимое одиночество.
УЛИЦА. ВЕЧЕР.
Солнце уже ушло, но небо ещё хранило остывающее золото.
Алекс шёл, будто без цели — но ноги знали путь.
Город шумел где-то в стороне.
Здесь — было почти пусто.
На перекрёстке старого двора — спортивная площадка.
Покрытие тёмное, прорезиненное. Пахло пылью, потом и старым железом.
Груша — одна.
Чёрная. Потёртая.
Свисала, как голова на верёвке.
Он подошёл.
Молча.
Снял пиджак.
Закатал рукава.
Посмотрел.
И ударил.
Сначала — глухо.
Медленно.
Как будто он не бил, а просил.
Но с каждым ударом — звук становился звонче.
Сухой.
Злобный.
И почти… живой.
Он закрыл глаза.
Перед ним — силуэт.
Чёткий, точный, будто вырезанный из стекла.
Неоновые полосы.
Холодные серо-голубые глаза.
Улыбка. Мгновение до рывка.
Велосити.
Ты не успел, Алекс.
Ты слишком медленный.
Как всегда.
— ЗАТКНИСЬ.
Удар.
Груша отлетает. Возвращается.
Удар.
Рука болит, но это хорошо.
Удар.
Кровь проступает на костяшках.
Он не чувствует.
Он бьёт, как будто пытается стереть этот голос.
Этот образ.
Это лицо.
— Ты же коп, да?
Значит, должен был защитить.
Где ты был, Алекс?
— ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ!
Последний удар — всё тело вкладывается.
Груша рывком уходит назад, чуть не вырываясь из крепления.
На коже — кровь, грязь, пыль, потом и слёзы.
Он стоит.
Дыхание рвётся.
Руки опущены.
Глаза — на мокром асфальте, где отражается только он.
В стороне — двое спортсменов.
Молодые. В спортивных штанах, с бутылками воды.
Один говорит другому, полушёпотом:
— Эй, ты это видел?
— Он её чуть не вырвал.
— Да у него лицо… как будто кого-то похоронил.
Второй только кивает.
Алекс медленно выпрямляется.
Вдыхает.
Трясущейся рукой вытирает подбородок.
Капля крови падает на кроссовок.
Он надевает пиджак.
Потирает костяшки — аккуратно, как будто это боль, которую нужно сохранить.
И идёт.
Не быстро.
Но прямо.
КВАРТИРА АЛЕКСА. НОЧЬ.
Тишина — не просто тишина. Это глухота, как в подземелье, где даже мёртвые боятся шуметь.
Алекс лежит в холодной ванне. На теле — только мокрая футболка, пропитанная чем-то липким. Вода давно остыла. Он не двигается. Веки дрожат. Он спит. Но сон — не покой.
На стене — кровь, высохшая в узоре, который напоминает её профиль. Или ему кажется?
ТИК… ТИК… ТИК…
Из ванной капает на пол.
СТУК.
Тихий. Вежливый. Как будто вежливый ад.
СТУК. СТУК.
Он вздрагивает. Не просыпается — начинает двигаться внутри сна. Всё — вязкое, будто реальность покрыта слоем жира.
Он встаёт. Медленно. По плитке растекаются тёмные отпечатки ног, но он босиком. Ноги чистые. Кровь — не его.
Он идёт к двери. Она чёрная. Замок — ржавый. Щель под дверью — из неё сочится пар с запахом гнили.Слышь?
Ш-ш-ш…
Кто-то дышит.
Он тянется к ручке. Она скользкая. Как будто только что её лизали.
Открывает.
НА ПОРОГЕ — ЛОРА.
Точнее… остаток. Лицо — перекошено, губы слиплись, один глаз висит на жилах, другой — сияет белым светом, как лампа в рассаднике безумия.
Щека разорвана, изнутри видно жевательную мышцу, которая судорожно дёргается, будто она всё ещё хочет говорить.
На её шее — ожерелье из собственных кишок, свернутых, как змеи.
На руках — рукавицы из чёрной запёкшейся плоти. А пальцы — обуглены, как после удара током. Они капают.
Но она улыбается. Зубы — наполовину сломаны, наполовину чужие. Один — металлический. Второй — с человеческой надписью: «I ♥ Justice».
ЛОРА (глухо, с треском голосовых связок):
— Ты забыл закрыть дверь, любимый. И я… вошла.