На кухне, у узкого блока плиты, стояла она — высокая женщина, с собранными в небрежный пучок тёмными волосами, лицо её было спокойно, но глаза несли в себе ту особую усталость, какая бывает у тех, кто давно смирился с тем, что этот мир не станет легче, но всё равно продолжает его обживать — из любви.
— Как в школе, Алекс? — спросила она, не оборачиваясь, но слегка смягчив голос, в котором звучала и забота, и контроль, и тепло.
— Нормально, — сказал он, обняв её сбоку, прижавшись к тканевому фартуку. — А что вкусно пахнет?
— Соус для макарон. Ты же любишь. Старый рецепт. Настоящее мясо — с заменителем, конечно, но со вкусом, — с мягкой иронией ответила она, убирая со лба прядь.
Алекс уселся в угол кухни, где старый деревянный табурет пережил, вероятно, ещё доцифровую эпоху. Он достал из рюкзака альбом — страницы потрёпанные, на обложке — краска, фломастеры, и даже кое-где кровь — видимо, из поцарапанной руки. Он начал рисовать, не отрываясь, а рядом его мать продолжала мешать ложкой в чугунной сковороде, и её движения были медленны, почти ритуальны — как будто каждый вечер она строила этот маленький мир заново.
— Ты помнишь, что завтра приедут друзья? — спросила она почти шёпотом, будто зная: в этих словах есть что-то большее, чем просто визит.
— Помню… вроде. А кто? — отозвался он, не поднимая головы.
— Увидишь. Они не одни. Там будет… кое-кто.
Он не стал спрашивать. Он чувствовал — если ей будет нужно сказать, она скажет сама. Он лишь кивнул и снова углубился в рисунок — тёмные башни, человек на крыше, искажённое лицо в маске — всё, что рождалось в его голове, находило выход через карандаш.
Через час в коридоре щёлкнула дверь. Пришёл отец. Его походка была размеренной, шаги звучали тяжело — не от возраста, а от усталости тех, кто работает руками в мире, где ценится только код. Он был высокий, с широкой грудью, в рабочем комбезе с замятым воротом, волосы коротко стрижены, а взгляд — как будто прожил за день не восемь часов, а восемь жизней.
— Ну что, мой генерал, как учебный фронт? — спросил он, улыбаясь.
— Всё нормально, — сказал Алекс, бросившись к нему.
Тот обнял его одной рукой, а другой потрепал волосы. Мать подошла, и он поцеловал её в висок — машинально, но с нежностью, выработанной годами совместной жизни.
Ужин прошёл за деревянным столом, с шершавой поверхностью, местами потемневшей от времени. Отец рассказывал о работе — не жалуясь, а просто, словно передавая сыну хронику жизни. Мать поправляла Алекса, если он ел неаккуратно. Он же слушал их обоих — с тем вниманием, с каким дети слушают не слова, а жизнь сквозь них.
Когда пришла ночь, и город за окнами погас до уровня дежурных огней, Алекс лежал на кровати. За окном — далекий гул транспорта, лай собаки где-то внизу. Сквозь стекло просачивался мягкий свет луны — настоящей, хоть и почти не видимой из-за купола. Завтра, чувствовал он, что-то изменится. Не глобально, не сразу. Но в его жизни — точно. Он не знал, почему, но в голосе матери, в её взгляде, в запахе макарон и в тишине за окном — что-то подсказывало: это лето он запомнит навсегда.
***
Сквозь щель в оконной шторе, поцарапанной и немного выцветшей, в комнату Алекса проникал рассвет — не солнечный, а искусственный, от купольных ламп, имитирующих утро в жилом секторе D7. Свет был золотисто-тусклым, с дрожащей пылью в лучах: такая пыль встречается только в старых домах, где фильтры работают вполсилы, и где ещё живут не цифры, а люди.
Дом был тих. В этой тишине пряталась жизнь: где-то щёлкнул реле, загудел термоконтур стены, а за дверью кухни послышался звон посуды — это мама уже встала. Утро в этом доме наступало не по часам, а по знакам — звуки, запахи, свет. Через открытое окно тянуло смесью: немного скошенного генной травы из соседнего кластера, немного разогретого синтбетона, немного дешёвого кофе из вендингового автомата, что стоял у входа в блок.
Алекс потянулся, тёр глаза — пальцами с тёмными чернилами под ногтями — и сбросил с себя остатки сна. В комнате всё ещё царил полумрак, лампа в углу светилась красным: «режим сна». Он соскользнул с койки, нащупал синтетическую футболку с выцветшим принтом, натянул её и вышел в коридор.
Кухня была освещена мягко — неоном, встроенным в потолок. У стола стояла мама: высокая, в простом домашнем халате, волосы убраны в тугую косу. На ней не было ни единого импланта, даже сетевого интерфейса — она не любила технику, всё делала руками. Резала что-то на доске — судя по звуку, это были яблоки. Настоящие. Или почти настоящие.