Только для него время застыло.
Он опускается на скамейку — старую, облезлую, с потрескавшейся краской по краям. Ту самую скамейку, на которую когда-то садился с Лорой. Он сжимает фуражку сильнее, глядя вперёд невидящим взглядом.
ВОСПОМИНАНИЕ.
Яркий солнечный день. Лора прижимает к груди два бумажных стаканчика с кофе, её длинный шарф развевается на ветру. Она опускается рядом с ним на скамейку.
— Ты опять без перчаток? — смеётся она. — Алекс, ты — идиот. У тебя руки ледяные.
— Зато сердце горячее. — Он подхватывает стакан, ухмыляясь.
Она с любовной насмешкой закатывает глаза, прижимается плечом, кладёт ноги на скамейку, устремляет взгляд вперёд.
— Смотри, как деревце подросло. Мы ведь сажали его здесь… помнишь?
— Помню. Ещё тогда оно было с два пальца высотой. Не верилось, что оно приживётся.
— А теперь — вон оно. Всё будет расти, Алекс. Всё будет хорошо. Главное — вместе.
Он тогда посмотрел на её лицо — живое, светлое, с этой её безграничной верой в будущее. И подумал, что если рай существует, он прямо здесь.
НАСТОЯЩЕЕ.
Дерево всё ещё здесь — сильное, раскидистое, усыпанное молодой листвой. Всё сбывается. Всё растёт.
Кроме неё.
Алекс сидит неподвижно. Ветер срывает первые лепестки с веток и бросает их у ног. Его взгляд всё такой же пустой, плечи ссутулены, пальцы всё крепче сжимают фуражку — будто сожмёшь сильнее, и боль станет терпимее.
Мимо скамейки снуют прохожие. Кто-то смеётся, кто-то ругается по телефону. Чужие жизни текут мимо, пока он тонет в своей собственной.
Он прикрывает глаза, склоняя голову.
— Мы должны были расти вместе… Но тебя больше нет…
В груди — вязкая пустота. Но в её глубине уже скапливается что-то иное. Не просто боль или тоска.
Тяжёлая, раскалённая решимость.
Жажда правды.
Жажда справедливости.
И мести.
Он всё ещё сидит, когда рядом с ним кто-то опускается на скамейку. Тихо. Без слов.
Он поворачивает голову. Медленно.
Женщина. Высокая, стройная, сдержанная. На её скулах — тонкая японская чёткость, кожа гладкая, словно мрамор. Миндалевидные глаза спокойны, волосы убраны в строгий хвост, но одна прядь — белоснежная — выбилась у виска. На ней спортивная куртка, чёрные брюки, лоб слегка влажный после пробежки.
— Прости, — говорит она, не глядя прямо на него, голос низкий, с лёгкой хрипотцой. — Я не хотела мешать. Просто… Ты выглядишь так, будто мир рухнул без тебя.
Он молчит. Потом поднимает взгляд, устало, безжизненно.
Он и рухнул. Без неё.
Она поворачивает лицо к нему — спокойно, без жалости.
— Кто-то умер?
— Да… Все.
Короткая пауза. Она кивает с пониманием — без лишних слов.
— Бывает.
Её голос звучит странно уместно — ни дешёвой жалости, ни наигранной поддержки. Простая констатация, честная, холодная.
— Меня зовут Мэй.
Алекс всё ещё не отрывает взгляда от земли, но губы наконец сдвигаются.
— Алекс.
— Хочешь пройтись? — спрашивает она без напора, будто предлагает что-то обыденное.
Он поднимает голову, смотрит на её прямую спину, на её спокойствие, решительность. На её готовность идти, а не уговаривать.
Он медлит, словно воюет с самим собой. Потом с трудом поднимается, сжимая фуражку в руке. Кивает.
— Пошли.
И они уходят прочь по дорожке парка — два силуэта, затерявшиеся среди городского шума и весенних деревьев, пока где-то в глубине души у Алекса прорастает новая, острая решимость.
Они шли молча — их шаги сливались с ритмом улицы. В какой-то момент Мэй кивнула на небольшое кафе с большими окнами и простой вывеской.
— Зайдём? — спросила она, словно продолжая начатый разговор.
Алекс пожал плечами, вяло согласился. Ему всё равно — здесь, там, без разницы.
Внутри пахло свежесваренным кофе и сладкой выпечкой. Кафе было полупустым: несколько студентов с ноутбуками у дальних столиков, пожилая пара у окна, бариста неспешно натирал кофемашину.
Официант — парень лет двадцати с чуть растрёпанной чёлкой — подскочил к их столику с улыбкой.
— Что для вас? — спросил он бодро.
— Американо без сахара, — быстро сказала Мэй.
Алекс посмотрел на меню, но всё сливалось в одну серую полосу.
— То же самое.
Официант кивнул, записал и ушёл.
На мгновение повисла тишина, в которой слышались только приглушённые разговоры с других столиков да гул улицы за окном.
Мэй положила локти на стол, посмотрела на Алекса — спокойно, без намёка на жалость или любопытство.