— Ты здесь, чтобы понести наказание за смерть человека. Это ты, грязная сука, убила его. Ты… его околдовала…
Тим! Он говорит о Тиме! Наверняка о нем.
— Он хотел принести тебя в жертву дьяволу. Ты знаешь об этом?
От неожиданности у Рашель похолодело в груди, а Симон рассмеялся.
— Он думал, что сможет вызвать Люцифера, если принесет ему в жертву девственницу…
Часовня в Марчингтоне, ощущение зла, ярость Тима, когда приехал его дед… Теперь Рашель поняла все до конца. Мужчина, стоявший над ней, был любовником Тима. Опять она не знала, как догадалась об этом, но не сомневалась в справедливости своей догадки. Еще она поняла, что он убил Тима. Ей было видение… Два человека дерутся на мосту, один из них падает…
— Ты это сделал?.. Ты убил Тима?
— Нет!
Симон больно ударил ее по голове, отчего она едва не лишилась сознания, и заклеил ей рот клейкой лентой. Потом он протянул к ней руку, и Рашель увидела сверкнувший в его руке нож. Взявшись за ворот ее простенькой рубашки, он разрезал ее, кое-где ножом коснувшись кожи, так что выступила кровь.
Красный туман застил глаза Симону. Он делал это для Тима, не для себя. Но что-то было в этой девчонке с золотистой кожей… Ее страх, наверное, который влек его к ней в тысячу раз сильнее, чем когда-нибудь к какой-нибудь другой девчонке.
Он разрезал на ней джинсы, замирая от наслаждения, и стал сдирать с нее остатки одежды, как гиена сдирает кожу со своей жертвы. Всякое ощущение реальности исчезло. С губ лишь сорвалось:
— Тебя следует наказать… Я должен это сделать… Я накажу тебя…
Он вошел в нее так стремительно и грубо, что Рашель показалось, будто она не переживет эту боль. Потом чуть было не потеряла сознание от ненависти и отвращения к насильнику и пришла в себя, почувствовав, как он излил в нее свое горячее семя. Новая боль обожгла Рашель, когда он покинул ее.
Симон все еще был возбужден, все еще не мог прийти в себя от ненависти. А у Рашель ныли связанные за спиной руки, гудела голова и все тело болело так, что эту боль она никогда не забудет, однако, как бы ни был силен ее страх, она запомнит этого мужчину, эту ночь, и когда-нибудь он тысячекратно заплатит ей зато, что сделал… Они все заплатят, подумала Рашель, вспоминая тех двоих, что принесли ее к нему.
Симон поднялся, и на мгновение ей показалось, будто пришел конец ее мучениям, но она ошиблась. Слегка задыхаясь, он перевернул ее на живот.
— Это было за Тима… За то, что ты сделала с ним, а теперь на вечную память о нем…
Рашель почувствовала, как из глубины ее существа рвется крик, когда он коснулся ножом ее правой ягодицы и провел сначала вертикальную линию на ее нежной плоти, а потом горизонтальную. «Т… Т…» На память о Тиме… На память…
— Это от меня на память о человеке, которого ты… убила.
Ее тошнило от боли и унижения. Пока терпела его издевательство над своим телом, Рашель поняла, что не забудет о нем до конца своей жизни, и обещала себе, что отомстит, так отомстит, что этот подонок, подобно ей сейчас, захочет скорее умереть, чем увидеть новое утро.
Прежде чем уйти, Симон сдернул с ее губ клейкую ленту, так что глаза у нее мгновенно наполнились слезами, и поднес ко рту стакан с какой-то жидкостью без цвета и запаха. Когда Рашель отвернулась, он влепил ей пощечину и сказал:
— Пей, дура. Это всего лишь снотворное.
Рашель все равно отказывалась пить, но он зажал ей нос и стал лить воду в рот, так что ей ничего не оставалось, как глотать ее.
Симон не ушел, пока она не начала засыпать. Он быстро сложил свои вещи. Их надо сжечь. Симон посмотрел на часы. Еще около получаса до прихода Майлса. Отлично. Он будет уже далеко. Симон попытался представить лицо Майлса, когда тот обнаружит свою постель занятой.
Если он дурак, то, вполне возможно, решит, что эта сука дожидается его… Ничего, Майлс сразу поймет свою ошибку, как только попытается овладеть ею. Симон посмотрел на безжизненное лицо в ореоле красных волос… Он это сделал!.. Он отомстил за смерть Тима. Безумие сладострастной ненависти оставило его, и Симон вновь был спокоен и рассудителен,
На сегодняшнюю ночь ему нужно алиби, если девчонка сглупит и примется болтать, но вряд ли она откроет рот. Эти девчонки из низов… Кто они такие? Никто… Пусть расскажет. Посмотрим, кто ей поверит.
Он улыбался спокойной ангельской улыбкой, когда вышел из комнаты и запер за собой дверь. Последнее, что он сделал, это перерезал веревки, связывавшие руки Рашель. От них на коже остались ссадины.
Майлс ушел с собрания позже, чем рассчитывал. Он позволил себе ввязаться в жаркий спор, из которого вышел победителем, однако все удовольствие ему портило ощущение грядущей беды.
Что-то Симон Геррис задумал. Майлс чувствовал это, но кому скажешь?
Смерть Тима не удивила его. Он даже как будто ждал ее, хотя в представлении Майлс она должна была быть более фантастической, чем банальное падение с моста. Если, конечно, Тим упал сам… Он не мог не видеть, как Тим манипулировал людьми, и часто думал о том, когда же наконец найдется хоть один, который восстанет. Удивляло его другое. Симон Геррис был рядом с Тимом, когда тот погиб, а, насколько он понимал, Симону невыгодна его смерть. Тим был нужен ему живой… Он был инструментом для Симона Герриса…
Как любой будущий адвокат Майлс изучал не только законы, но и человеческую природу. Наблюдая за своими соседями, он видел много такого, чего ни один из них не желал ему показывать. Конечно, он знал, что Тима и Симона связывал секс, но не только и не в первую очередь секс. По исходившей от них энергии и по собственной реакции на опасность Майлс был уверен, что Симон сильнее Тима. Симона вело стремление повелевать всеми окружающими его людьми, а Тим предпочитал играть с другими, как кошка с мышкой. Теперь Тим мертв, не убит одним из его пришедших в ярость любовников, как можно было бы предположить, а умер, напичканный наркотиками, упав с моста… Так думал Майлс. И все же что-то подсказывало ему, что это был не несчастный случай. Что-то во всем этом кроется… Темное и опасное… Что-то почти злоумышленное… Но Майлс никак не мог понять.
Поднявшись на свой этаж, он достал ключ.
Кабинет, который они делили на троих, не был освещен. Майлс настолько устал, что направился прямо в свою спальню. Незнакомый запах висел в воздухе. Не наркотиков. Не секса. Однако у Майлса волосы зашевелились на голове. Страха. Запах страха, с удивлением понял он, страха и… И крови? Он включи свет и увидел разобранную постель, а в ней обнаженную девушку.
Неслышно ступая, он подошел поближе и тотчас узнал ее. Девушка Тима… С черными, отливающими красным огнем, волосами. Дурочка. Что она тут делает? Неужели связалась с Симоном? Перешла из постели Тима в его постель?
Ничто из происходящего в Оксфорде не могло изумить Майлса. Это было время такой сексуальной вседозволенности, когда удивить могло только чье-нибудь нежелание соответствовать сексуальному духу эпохи.
Майлс наклонился и потряс ее за плечо. Зачем бы она ни пришла в его постель, он хотел, чтобы она удалилась. С удивлением он обратил внимание, какое у нее прелестное тело… Такое прелестное, что ему стало не по себе. Ведь у него уже давно не было женщины… Однако Майлс не желал иметь что-либо общее именно с этой красоткой.
— Восхитительно, — проговорил он устало. — Но, боюсь, сегодня я бы хотел иметь свою постель для себя одного, если вы не возражаете…
Он понятия не имел, что она может здесь делать, если только это не очередная злая шутка Симона.
Она не пошевелилась, когда он взялся за простыню, собираясь без всяких церемоний скинуть женщину на пол, и только когда стал потихоньку перекатывать ее на другой бок, увидел кровь и букву, вырезанную на ягодице. До него мгновенно дошло, что случилось в его отсутствие. И это не имело никакого отношения к невинной шутке… По крайней мере, в отношении хрупкой девушки на его кровати.
Совсем другими глазами он осмотрел обнаженное тело, заметил ссадины и синяки от веревки на запястьях. Потом обратил внимание на стакан, понюхал остатки жидкости. Интересно, Геррис опоил ее до или после того, как надругался над ней? Зная своего соседа, Майлс почти не сомневался, что тот сделал это напоследок перед самым уходом.