Так прошел первый день.
И на второй день Муц доказал, что шмеркенштейновский мальчик может два дня под ряд провести без озорства и шалостей. Он помогал женщинам и девушкам полоть сорную траву и окапывать грядки. Вместе с Буцом он взбирался на деревья, и они помогали снимать яблоки и груши. Они ходили гулять до самого завода, скрывавшегося в каштановой роще на опушке леса. Муц заглядывал в широко раскрытые окна и видел огромные светлые мастерские, где гудели приводные ремни, пели машины и двигались поршни. Казалось, машины грохочут:
Ве-се-лей! Ве-се-лей!
Рабочие, стоявшие с засученными рукавами у машин, приветливо улыбались великану. Одни из них возились с кожей, другие с железом или деревом, и все при этом распевали песню, сливавшуюся в единую могучую мелодию с грохотом железных великанов.
В стороне от фабрик, в тени старых буков, простирались обширные склады, заваленные доверху фабричными изделиями. Жители Пятидубья временами не знали, куда им девать эти запасы, и часто сплавляли их на судах вниз по реке в другие селения. Ведь все, что производилось в Стране Чудес, принадлежало всему народу. Вот почему в стране совершенно не было воров. Все дома были открыты днем и ночью, и Муц в любое время мог поселиться в любом доме, если бы он был поменьше ростом. Он проводил все время на лугах, где можно было вдоволь кувыркаться в стогах свежего сена.
Так прошел второй день.
На утро третьего дня Муц поднялся с постели со словами:
— Сегодня третий день, Буц! Понимаешь, третий! Я никуда не пойду, чтобы уж наверняка не натворить чего-нибудь.
Но небо было такое голубое и солнечное, что Муц не выдержал и вышел на двор. Гуляя по двору, он вдруг выглянул через ограду. А выглянув, он увидел заманчивое зрелище.
На всех башнях, крышах и деревьях Пятидубья развевались бело-красные знамена и флаги. Музыка играла так весело, что Муц, забыв про все, посадил Буца на плечо и помчался с ним вниз. Как раз этот третий день был праздником, одним из важнейших в Стране Чудес, — День Освобождения! Жители Страны Чудес каждый год справляли его в память того дня, когда много лет тому назад блузы освободили страну от фраков.
С тех пор в этот день не работали, а уходили на луга, в леса, на берега рек, — все плясали, пели и рассказывали детям о подвигах, которыми так богата история Страны Чудес.
Поэтому и сегодня Пятидубье было празднично разукрашено гирляндами, венками, цветами, знаменами и бантами, а жители высыпали на луга.
Муц и Буц видели, как они летали, как, подобно жаворонкам, уносились ввысь и, подобно перепелам, падали на землю; как они делали спортивные упражнения, прыгали, пели, фехтовали и стреляли из лука по деревянным орлам, прикрепленным к высоким шестам. Недалеко от такого шеста играл оркестр из десяти музыкантов с флейтами и скрипками. Хороводы босоногих девушек, женщин и мужчин кружились по траве луга.
Это было так весело, что у Муца заходили руки и ноги. Но он сдержал себя, стал в сторонке и только поглядывал на них. Он знал себя хорошо, — знал, что будет, если он даст себе волю.
А, между тем, у самого леса, там где пруд улыбался синему небу и солнечный зной сушил луговые травы, шло развеселое купанье. Сотни обнаженных купальщиков грелись на солнце, уморительно прыгали в воде и ныряли до самого дна пруда. Одни плавали наперегонки, другие тихонько подбирались к пловцам, хватали их за ноги, увлекали на дно и, со смехом, выплывали с ними на поверхность.
При виде этой картины, Муц весь затрепетал и закричал от восторга. А когда Буц стал стягивать с себя рубашку, Муц не выдержал, сорвал с себя платье и сделал такой длинный прыжок в воду, что вызвал всеобщее восхищение.
В воде его все окружили и стали состязаться с ним в плавании.
На другом берегу, в зарослях камыша, топтались шесть длинноногих аистов. У одного из них были черные, как у ворона, крылья, которые облегали его фигуру, как хорошо сшитый фрак.
Когда Муц вынырнул около камыша, аист с черными крыльями поднял свой длинный красный клюв и издал продолжительный крик. Тогда в груди у Муца зашевелилась тихая грусть по дому: ему вспомнились пруды Шмеркенштейна.
Разве там аисты не стояли так же на одной ноге, похожие в своих черных фраках на глубокомысленных профессоров? Ну, конечно, шмеркенштейновские аисты выглядели точно так же, как тут, в Пятидубье…
«Кто знает, быть может, как-раз эти аисты прилетели из моей родины?» — подумал Муц.
Он охотно подплыл бы к ним поближе, но побоялся, чтобы с ним не случился какой-нибудь грех. Поэтому он повернул обратно и, посадив четверых малышей себе на спину, стал играть с ними в «спасание утопающих». Затем он вытащил всех четверых на берег, стал кружиться по солнечному лугу и вытворял с Буцом такие штуки, что все покатывались со смеху.
Но, как уже было сказано, когда шмеркенштейновский мальчик начинает резвиться, он не знает, где кончается шутка и где начинается озорство, — что вскоре и оправдалось на Муце. Кувыркаясь, он столкнул одного празднично-разодетого юношу в пруд и вытащил его оттуда в самом плачевном виде, — это еще вызвало смех. Но, когда он погнался за пестрым мотыльком и поймал его, все набросились на великана, стали его щипать, колоть и толкать, пока он не разжал кулака. А глаза Буца светились из-под шляпы предостерегающе, очень предостерегающе…
Муц спохватился и твердо решил держать себя безукоризненно на концерте птиц. Этот концерт птиц был ежегодно главным развлечением в День Освобождения. Он должен был состояться после обеда в роще у пруда.
За праздничным обедом на площади Пятидубья, во время которого Муц уничтожил огромное количество пищи, за столом только и шел разговор.
— Скоро начнется птичий концерт! Ах, птичий концерт!
И, выйдя из-за стола, все тотчас же направились к роще. Мужчины, женщины и дети летели туда длинными вереницами или маленькими группами прогуливались поблизости.
— Положись на меня, я буду держаться молодцом, — уверял Муц предостерегавшего его Буца. Он усадил Буца к себе на плечо и присоединился к толпе, во главе которой шагали шесть потешных малых; с их бархатных беретов свисали длинные перья, а за плечами висели маленькие лютни. Когда толпа добралась до тенистой дорожки леса, все шестеро схватились за инструменты, ударили по струнам марш и затянули героические песни.
Здесь Муц услыхал много песен: песню про храбрых предков, которые некогда спустились из Бурных гор в равнину, очистили страну от хищных зверей и основали Страну Чудес; песнь о жадных фраках, которые обманывали народ и постепенно забрали себе все богатства; песнь о вожде блуз Тяжкой-Нужде, который неустанно призывал блуз к борьбе с фраками и за это томился в тюрьме, пока фраки не были изгнаны; песнь о героях, павших в борьбе с околдованными лилипутами; песнь о пяти храбрецах, освободивших страну от Волчьей-Пасти; о Буйной-Голове, который создал такие замечательные песни, что они навсегда запечатлелись в памяти народа; о Настойчивом, который заперся в своем домике и не выходил из него до тех пор, пока не изобрел тех чудесных крыльев, при помощи которых жители стали летать; о Бесстрашном, который первым пытался перелететь через Бурные горы и разбился, потому что ветер сломал легкие крылья; о старом Всезнае, который научил народ птичьему языку и выдумал неломающиеся крылья.
Эти песни были так прекрасны и дышали такой отвагой, что Муц шел, позабыв обо всем. Он не заметил, как Буц спустился на землю и замаршировал в ногу с певцами, не видел ни коз, ни лис, ни барсуков, которые выскочили из чащи и в почтительном отдалении следовали за толпой…
И только, когда певцы в последний раз с силой ударили по струнам и пение смолкло, Муц очнулся. В ушах еще звучали только что слышанные имена героев, как вдруг перед его глазами открылось необыкновенное зрелище, оторвавшее его от этих мыслей. Он очутился вместе с толпой певцов на круглой лужайке, окруженной вековыми дубами, буками и кленами и осененной тенью исполинского дуба. Эта лужайка была сверху донизу густо усеяна красными, синими, желтыми, коричневыми и белыми птицами, а вокруг исполинского дуба расположились сотни слушателей в ярких праздничных одеждах. Со всех сторон сюда шли и летели все новые и новые толпы и все новые стаи птиц с щебетанием опускались на ветки. Стоял такой шум, как бывает у нас осенью, когда стаи перелетных птиц обсуждают предстоящий перелет.