Они воображали, что нас было много… а всего то 3 человека… Правда, смелых преданных делу, правда — честнейших, самоотверженных. А все же нас было слишком мало!..
Ведь можно было взять свободно 25 миллионов рублей, исключительно царских… Это было в субботу ночью… До утра понедельника много времени…
Самое главное сделано: подкоп совершен. Сундук с деньгами на лицо. Но ни вдовьего, ни сиротского, ни купеческого сундука Юрковский не хотел вскрывать. Они решили взять лишь царские деньги.
И вот за эту то дерзость губернатор Херсонский жестоко карал ту, которая когда то так внимательно слушала его либеральные речи…
Восемь долгих месяцев не разрешал ей ни книг, ни какой бы то ни было работы… Возьмет, бывало, Елена Ивановна несколько соломинок, чтобы сплести из них что нибудь, подбежит, как бешеный жандарм и вырвет их у нее из рук…
Так длилось до суда, т. е. до 1880 года Января 15 дня.
Вскоре после суда нас отправили в Москву и, как я уже сказала выше, поместили в Пугачевскую башню, в которой скрывали от уголовных палача, чтобы они не расправились с ним по своему.
От нас тоже скрыли, что внизу был палач… Но женское чутье, а может быть и дедуктивный способ мышления подсказали мне что «Фролка», как его назвал однажды рано утром невзначай старичек надзиратель, которому было поручено наблюдение за нами, что «Фролка» никто иной как палач…
Обыкновенно, очевидно с целью скрыть от нас истину, старичек надзиратель называл его Константин, произнося это слово без гласных получалось «Кнстин»… Оно и сейчас ясно звучит в моих ушах.
Во время моего пребывания в Херсонской тюрьме, мне невзначай попался клочек газеты (газеты же вообще были строго воспрещены в тюрьмах), на котором было следующее:
«В России один палач — Фролов, содержится в Московской пересыльной тюрьме»… Я давно уже и забыла об этом клочке газеты… И если бы не невыразимое отвращение к человеку, подававшему нам кипяток, хлеб, обед и проч., я бы и не вспомнила об этом.
Добродушный старичек, наш надзиратель, будучи очень занят другими хозяйственными делами, вручал нашу судьбу этому зверю, отдавая ему ключ от нашей камеры.
Однажды ночью этот зверь в нижнем белье, насвистывая и делая какие то призывные знаки, поднялся к нам в верхний этаж, несомненно с низкою целью оскорбить, изнасиловать.
Мы были одинешеньки… Предо мною стояло чудовище с красными выпучеными глазами.
Не думая ни о чем, кроме своего спасения от этого зверя, я кинулась к единственному окну и стала бить его ища защиты… Явился целый взвод солдат, палач предупредительно доложил, что мы хотели бежать.
Сцена была потрясающая… Если бы не умный и честный смотритель, понявший очевидно все мгновенно, мы были бы изрублены в куски. Я совершенно забылась… Я упрекала смотрителя за то, что он поместил так близко к нам палача… Убейте, убейте нас, но не издевайтесь над нами, говорила я, рыдая… Россикова не проронила ни слова… Только через несколько дней Она сказала мне: «ты не была пленницей, ты была повелительницею… Я любовалась тобою… Первый раз я видела тебя такою прекрасною»…
Палача убрали, но след, глубокий след, после этих переживаний, остался…
Я хорошо помню, как вдруг, ни с того, ни с сего обратилась в самого крошечного муравья и залезла, с целью спрятаться, чувствуя ясно свое ничтожество, за спину Россиковой, которая лежала на кровати…
«Стыдись» резко крикнула Елена Ивановна.
Этот крик отрезвил меня. Я пришла на минуту в себя…
Россикова страшно страдала от того, что как только были найдены деньги, казни свершились.
Никогда в жизни я не слыхала ни до, ни после того (мне уже без нескольких месяцев 70 лет) такого вздоха, какой был у Елены Ивановны…
Прошло почти полстолетия, а я и сейчас слышу этот вздох.
Незабываемый вздох, душу раздирающий, какой то трехэтажный вздох…