«Почему?» — Эта мысль пронеслась в его голове. — «Почему Ты это делаешь, Боже? Не мы раскольники, пытающиеся разорвать Твою Церковь на части, а они! Так почему же Ты позволяешь хорошему человеку, хорошему командиру бросить свои войска в мясорубку вроде этой, в то время как кретин вроде Баркора даже не двинулся вперёд?»
Ответа не было. Он знал, что его не будет, и его глаза были жёсткими, так как он понял, что, на самом деле, после этой битвы ему придётся объявить Баркору благодарность — если предположить что Бог и Архангелы не будут достаточно милосердны, чтобы убить барона — вместо того, чтобы лишить его командования, как того справедливо заслуживала его робость.
Пехота графа Манкора бросилась вперёд.
Как горстка выживших из прореженных погибелью передовых рядов смогла продвинуться вперёд вместо того, чтобы в ужасе бежать или просто прятаться в складках земли, было больше, чем граф был готов сказать. Но каким-то образом они это сделали, и его сердце внутри заплакало от той храбрости, с которой они ответили на звуки горнов.
Они двинулись вперёд, спотыкаясь о тела убитых и раненых боевых товарищей. Они вошли в дым и напролом устремились вперёд, навстречу грозовому фронту ружейного огня, как люди, склоняющиеся под ударами сильного ветра, и чавкающие удары и шлепки пуль большого калибра, разрывающих человеческую плоть, были похожи на град.
Черисийцы смотрели, как они приближаются, и даже они, те, кто их убивал, понимали, какое мужество требуется, чтобы продолжать наступление. Однако мужества было недостаточно перед лицом такого совершенно неожиданного тактически невыгодного положения. Это была не вина Гарвея, не вина Манкора. В этом не было ничьей вины, и это ничего не меняло. Почти восемьсот полудюймовых пуль попадали в них каждые пятнадцать секунд, а они были только плотью, только кровью.
Наступающие корисандийские батальоны походили на детский замок из песка во время нарастающего прилива. Они таяли, разорванные, разбитые, теряя мёртвых и раненых на каждом шагу. Они шли прямо в огнедышащую пустыню, похожую на преддверие самого ада, заполненное дымом и яростью, зловонием крови, громом черисийских винтовок и криками своих раненых, и это было больше, чем могли вынести смертные.
Бойцы передовых батальонов не сломались. На самом деле не сломались. Их осталось слишком мало, чтобы «сломаться». Вместо этого они просто умерли.
Батальонам, стоящим за ними, повезло чуть больше. Они поняли, что всё мужество Вселенной не сможет провести их через этот заполненный огнём участок. Это было просто невозможно сделать, и они сломались.
— Да! — закричал Кларик, когда корисандийский строй распался.
Пикинёры бросали своё громоздкое оружие, мушкетёры избавлялись от своих мушкетов, люди бросали всё, что могло их замедлить, когда они повернулись и побежали. Суровые, торжествующие возгласы раздались среди стрелков морской пехоты, и всё же этот волчий вой, в каком-то смысле, был почти салютом храбрости корисандийцам, что вошли в это пекло.
— Командуйте наступление, — приказал Кларик.
— Есть, сэр! — подтвердил полковник Жанстин, и Третья Бригада снова пришла в движение.
Чарльз Дойл яростно выругался, когда распался фланг Манкора. Он точно понимал, что произошло, но это понимание ничего не меняло. Он только что потерял пехоту, прикрывавшую правый фланг его осаждённой большой батареи, и должно было пройти не так уж много времени, прежде чем левый фланг черисийцев обрушится на его собственный незащищённый правый. Расстояние, на котором они разбили пехоту Манкора, подсказывало ему, что произойдёт, когда их массированные залпы соединятся с выстрелами картечи и прицельным огнём снайперских винтовок, который уже обрушился на его людей. Но если он отступит, если он попытается отвести назад свои пушки, то и правый фланг Баркора будет раскрыт. И если черисийцы слева смогут продвигаться достаточно быстро, то они смогут добраться до моста на тракте раньше Баркора. Если им это удастся, они поймают Баркора между собой и своими товарищами…