— В урочный час, Бог, несомненно, дарует победу тем, кто борется во имя Его святейшего имени. Мы не сомневаемся в этом, и мы знаем, что ваша вера, как и наша собственная, является непоколебимой скалой, на которой покоится Божья Церковь. Эта вера не будет разочарована, и Бог не позволит ей быть смущённой. И всё же тёмные дни ждут нас впереди, братья мои. Пусть никто из вас не будет введён в заблуждение и не поверит в обратное. Мы были призваны к самому суровому испытанию, с которым когда-либо сталкивались простые смертные. Мы стоим на месте самих Архангелов, лицом к лицу с угрозой Шань-вэй, и мы не можем отдавать приказы ракураи, как это делал Лангхорн. Мы не можем протянуть руку и поразить разложение Черис и Чизхольма очистительным огнём очищающего гнева Божьего. Но то, что мы должны сделать, мы можем сделать. Мы смотрим не на саму Шань-вэй, как Лангхорн смотрел на неё во всей полноте её собственной извращённой божественной силы. Мы встречаемся только с её слугами, только с теми, кто отдал свои души на её тёмную службу, доверяя ей вести их. И всё же этим ошибшимся, заблудшим и проклятым душам не мешало бы вспомнить, что Шань-вэй — Мать Лжи и Госпожа Предательства. Мы, верующие в верность и авторитет избранных Богом Архангелов, имеем гарантию и крепость, которые Шань-вэй никогда не сможет обеспечить. И потому что это так, потому что мы сражаемся в доспехах Самого Бога, наша победа несомненна, ибо это будет Его победа, и Бог не потерпит поражения.
Великий Викарий сделал паузу, изучая лица собравшихся викариев, и Зала Большого Совета была тиха и неподвижна.
— Время открыто обнажить меч Лангхорна ещё не пришло, — сказал он затем, — но этот день уже близок. И когда он настанет, братья мои, когда меч Лангхорна будет обнажён ради непорочного служения Богу, он не будет возвращён в ножны, пока дышит хотя бы один из Его врагов.
Несмотря на тепло от камина в гостиной, Анжелик Фонда внутренне содрогнулась, когда перечитала письмо, лежащее на её столе.
В отличие от многих писем, прошедших через её руки, это письмо было незашифрованным, хотя по нему были разбросаны кодовые слова и кодовые имена, которые не имели бы смысла для большинства читателей. Оно было написано аккуратными печатными, а не прописными буквами, но она узнала характерные формулировки Сэмила Уилсинна. Она полагала, что не было никакого смысла шифровать его, когда оно сопровождалось полным текстом ежегодного Кафедрального Послания Великого Викария. В конце концов, оно могло исходить от очень многих людей.
Она положила листок обратно на бювар и посмотрела сквозь замёрзшее оконное стекло на заснеженные улицы города.
Она не могла видеть этого с того места, где сидела, но знала о клубах дыма, поднимающихся над крышей сарая, который её садовник обычно использовал как летнюю кладовку. По своему обыкновению, она предоставила этот сарай на зиму некоторым беднякам Зиона. Это было достаточно жалкое жилье, учитывая климат Зиона, но, по крайней мере, она убедилась, стены были непроницаемы для ветра и непогоды, и она тихо устроила так, чтобы угольный бункер рядом с дверью сарая был заполнен. Она не знала, сколько временных жильцов она приобрела этой зимой, но знала, что когда снег в городе, наконец, спадёт, будут найдены, по крайней мере, несколько тел. Так всегда было, и большинство из них всегда жались к вентиляционным каналам Храма, где отработанное тепло выдыхалось в ледяной холод.
Её прелестные губы сжались при этой мысли, а глубине её выразительных глаз вспыхнул гнев, когда она подумала о Послании Великого Викария Эрика и всем осуждении расточаемом «вероотступным еретикам» Черис и Чизхольма людьми, живущими в роскошном комфорте Храма. Людьми, невосприимчивыми к голоду и холоду, которые ни секунды не задумывались о жалких бедняках, отчаянно пытающихся сохранить жизнь себе и своим семьям, скорчившись вокруг вентиляционных каналов их собственного великолепного жилища. Она точно знала, что именно послужило толчком к её решению присоединиться к реформистам вроде Сэмила Уилсинна, и по-настоящему причиной этого не было какое-то одно событие или понимание.