Горилла так и держала лапу протянутой, отвернувшись и со скучающим видом глядя на дождь. Енох поборол страх и уже думал, что бы такое обидное сказать обезьяне. Обычно придумывать оскорбительные высказывания получалось легко, но сейчас мозг – обе его части – опустел. Енох не мог вспомнить даже обычные обзывательства, которыми ежедневно награждал питомцев зоопарка.
Перед ним стояло всего два ребенка. Вот первый пожал горилле лапу и отошел в сторону. Сердце Еноха безумно колотилось в груди; вот и второй ребенок сделал дело, оставив Еноха перед обезьяной, и та машинально схватила подошедшего за руку.
Первый раз в этом городе кто-то протянул Еноху руку – теплую и мягкую на ощупь.
Мгновение он молчал, а после, запинаясь, произнес:
– Меня зовут Енох Эмери. Я ходил в Родмилльскую библейскую академию. Работаю в зоопарке и видел две твои фотографии. Мне только восемнадцать лет, а я уже работаю на город. Папаня заставил… – И тут его голос надломился.
Звезда слегка подалась вперед, и во взгляде ее что-то переменилось: из-за пары искусственных, пленочных глаз на Еноха щурилась пара настоящих – некрасивых, человеческих.
– Пошел к черту, – медленно и отчетливо произнес из-под обезьяньей шкуры грубый голос. Рука гориллы отдернулась.
Енох почувствовал себя униженным – настолько, что успел повернуться на месте раза три, прежде чем сообразил, в какую ему сторону. Затем он сорвался и побежал прочь со всех ног.
К тому времени как Енох добежал до дома Отдохновения Хоукс, он вымок до нитки. Промок и сверток, который парень яростно сжимал в руке и от которого хотел побыстрее избавиться. На крыльце, недоверчиво глядя на ливень, стояла домовладелица.
Спросив у нее, где комната Хейзела Моутса, Енох прошел внутрь и поднялся на второй этаж. Дверь в комнату была приоткрыта, и Енох просунул голову внутрь. Хейзел лежал на кровати, прикрыв глаза влажной тряпкой. Открытая половина лица его, искаженная в гримасе, имела пепельный цвет, словно бы Хейзел испытывал непрерывную боль. За столиком у окна сидела Отдохновение Хоукс и гляделась в карманное зеркальце. Енох поскребся о стену, и девушка посмотрела в его сторону. Отложив зеркальце, встала и, выйдя в коридор, прикрыла за собой дверь.
– Мой мужчина сегодня болен и отдыхает, – сказала она. – Прошлой ночью он совсем не спал. Чего тебе?
– Это ему, не тебе, – ответил Енох, протягивая Отдохновению мокрый сверток. – Один наш друг попросил передать. Что внутри – не знаю.
– Я о нем позабочусь. Не беспокойся.
Еноху срочно требовалось оскорбить кого-нибудь; только так он мог хотя бы временно успокоить свои чувства.
– Я и не думал, что вы связаны, – заметил он, посмотрев на Отдохновение одним из своих особенных взглядов.
– Он все никак не отставал от меня. Ходил по пятам. Порой и так происходит. Ты не знаешь, что в пакете?
– Не суй свой нос в чужой вопрос. Вручи ему пакет – он сам узнает, что внутри. От меня передай: я рад наконец от этого свертка избавиться. – Енох уже начал спускаться по лестнице, но на полпути развернулся и посмотрел на Отдохновение другим, особым взглядом. – Я понимаю, зачем он положил салфетку на глаза.
– А вот это не твое дело, – ответила девушка. – Тебя лезть в него не просили.
Услышав, как за Енохом захлопнулась парадная дверь, Отдохновение принялась изучать сверток. По внешнему виду и на ощупь нельзя было определить, что внутри: для одежды слишком твердый, для кухонного прибора – слишком мягкий. Проделав в пакете дырочку, она заглянула внутрь и увидела нечто вроде ряда из пяти сушеных горошин. Однако в темном коридоре Отдохновение толком ничего не разглядела. Тогда она решила отнести сверток в ванную – там светлее – и вскрыть его, прежде чем отдавать Хейзу. Если он и правда так болен, каким сказался, то ему сейчас не до посылок.
Рано утром Хейз жаловался, мол, у него жутко болит в груди. Ночью он начал кашлять – что давалось ему с трудом, да и звучал кашель неубедительно. Отдохновение подумала, будто Хейз притворяется, желая отпугнуть ее и симулируя заразную болезнь.
– Да не болен он, – сказала себе девушка, идя по коридору. – Просто не привык ко мне.
Пройдя в уборную, села на край большой зеленой ванны с когтистыми ножками и надорвала шпагат на свертке.
– Привыкнет еще, – пробормотала она себе под нос. Размотав мокрую бумагу и уронив ее на пол, Отдохновение пораженно уставилась на содержимое.
Два дня вне стеклянной витрины не пошли на пользу новому Иисусу. Одна половина лица у него промялась; на другой раскололось веко, и из глазницы сыпалась белесая пыль. На лице девушки застыло пустое выражение, она как будто не знала, что и думать о новом Иисусе, или не думала вообще ни о чем. Отдохновение просидела минут десять без единой мысли в голове, захваченная видом чего-то неуловимо знакомого. Она прежде ни разу не встречала никого, похожего на предмет у нее на коленях, и в то же время было в нем понемногу ото всех, кого она знала, – словно бы их убили, скукожили и мумифицировали, скатав в единую личность.