А потом решилась на большее. Поехала к морю — в Грецию, Португалию, Испанию, Италию. Она объездила столько стран, посетила столько городов, увидела столько нового, неизведанного. Древние руины, шумные рынки, бескрайние просторы океана, величественные горы, упирающиеся в небо. Каждая новая культура расширяла её взгляд на мир, каждая встреча учила чему-то важному. Она собирала себя по крупицам, как мозаику, составленную из впечатлений, звуков, запахов и лиц.
Прошло несколько лет. Однажды, сидя на берегу моря на Бали, под пальмами, раскачивающимися от лёгкого бриза, она вдруг осознала. С очередной волной, которая коснулась её ног, прохладной и ласковой, пришло оно. «Спокойствие». То спокойствие, которого она так хотела, которое звало её домой. Это было не затишье перед бурей, не изнеможение, а глубокое внутреннее равновесие. Гармония.
Вера вернулась в свою квартиру. Она была такой же, какой Вера её оставила, — чистой, светлой, ждущей. И вот чего она не ожидала — спустя несколько лет после развода, в первый же день своего возвращения домой, увидеть на пороге бывшего мужа. Он стоял там, как в дурацком анекдоте. Она даже не представляла, что в жизни бывает так: они действительно возвращаются, «как побитые собаки», только зачем? Что заставляет их это делать — боль, по которой они скучают, или всё же их эгоизм, постоянно требующий подпитки, намного сильнее? Гордей не выглядел как побитая собака. Он выглядел как обычно. Как всегда.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она удивлённо, почти машинально. Голос её звучал ровно, без тени былой горечи.
Он слегка прищурился, вглядываясь в неё, словно пытаясь найти что-то знакомое и утраченное. — Узнал, что ты вернулась. Видел, ты пост выложила. Вот, приехал посмотреть на тебя. Всё-таки не чужие люди. — Он говорил это с какой-то будничной самоуверенностью. Кто бы мог подумать, что он «сталкерил» её посты.
— Посмотрел? — Вера чувствовала, как в ней медленно закипает странная смесь усталости и недоумения.
— Я женился. На Инне, — объявил он, но без особого энтузиазма. В его голосе сквозила странная, почти детская обида.
— Ждёшь от меня свадебного подарка? — устало пробормотала Вера.
— Я пытаюсь понять, почему меня это не устраивает. Я и сам был рад избавиться от тебя, но то, с чем ты жил больше двадцати лет, не так-то просто забыть. Я люблю Инну, но мне не хватает и тебя. Что будем с этим делать? — Он смотрел на неё с выражением, которое раньше Вера принимала за глубокую задумчивость, а теперь распознала как чистый эгоизм.
Вера не могла поверить своим ушам.
— Бред какой-то. Не могу поверить, что человек может мыслить так, как ты. Тебе жизненно необходимо иметь какую-то цель? Обязательно недостижимую? Так найди себе кого-нибудь, но меня в это не впутывай, ясно?
— Вот если бы ты всегда была такой, мы бы не развелись. Мне тебя не хватает, Вер. Не хватает твоей любви. Неужели ты совсем ничего ко мне не чувствуешь? Я мог бы попытаться полюбить тебя. — Гордей произнёс это с такой интонацией, будто оказывал Вере величайшую услугу.
В этот момент что-то внутри Веры сломалось. Не от боли, а от отвращения. От его бесконечного, до тошноты знакомого самолюбования. Она пронзительно посмотрела на него, и в её взгляде больше не было прежней мягкости или смирения.
— Гордей, убирайся вон! Ты возомнил себя султаном? Хочешь завести себе гарем? Одну для секса, другую для того, чтобы ноги мылила? Ради бога, только без моего участия! Если ты ещё раз появишься в радиусе пяти метров от меня, клянусь, я уже не буду такой благородной, как раньше. Ты будешь умолять меня исчезнуть из твоей жизни, ясно? Свободен, проваливай! — Вера толкнула его в грудь, не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся от двери, и захлопнула её прямо у него перед носом. Щёлкнул замок.
Что это было? Как вообще можно было так поступить? В наглую заявиться, пытаться что-то вернуть между ними после всего, что произошло? Вера прислонилась к двери. И неожиданно для себя не смогла сдержать улыбку. Лёгкую, почти незаметную, но идущую откуда-то изнутри. Видимо, ей действительно удалось создать новую себя. Внутри разлилось такое мощное, почти осязаемое облегчение. От того, что когда-то она считала безумием и непоправимостью, а теперь чувствовала, что это было самое правильное решение в её жизни. Она была свободна. Не только от Гордея, но и от прежней себя. И это было слаще любого триумфа.