— Отец, я едва нашел преодолел дорогу к дому… Вот он во тьме за рекой!..
— Нет у человека родного дома на земле… Только на небе!.. Я прошел семь Шатров Стоянок Шествующих к Истине, к Богу!.. Первая Стоянка — «Тауба». Покаянье… Вторая Стоянка — «Вара». Осмотрительность. Разграничение Добра и Зла… Третья Стоянка — «Зухд». Воздержание… Четвертая Стоянка — «Факр»… Нищета… Шатер нищеты!..
…Отец, я с детства не вылезаю из Четвертого Шатра!..
— Пятая Стоянка — «Сабр». Шатер Терпения!..
…Отец, в этом шатре томится таится и не ропщет весь мой народ!.. Ай, где Шатры иные иные Шатры счастья для Народа моего?.. О…
— Шейх Джунайд сказал: терпенье есть проглатыванье горечи без выражения неудовольствия!..
…Отец, мы проглатываем терпим Тимура и еще славим кричим: «Алла-яр Амиру Тимуру!.. Алла-яр!..»
— Шестая Стоянка — «Таваккул»… Упованье…
…Отец, уповаю… Все еще уповаю…
— Седьмая Стоянка — «Риза»… Приятье… Покорность… Удары Судьбы не только пусты и напрасны, но дахсе и мысли о их влиянии нет… Нет ни яда, ни огня!.. Гляди, Насреддин!..
…И Ходжа Зульфикар протянул худую белую восковую снежную руку к огню и словно оставил забыл ее в огне и сразу стало пахнуть палеными волосами и Ходжа Насреддин схватил старика за руку и стал тащить его от костра, но суфий сидел неподвижно и улыбался…
И только пахло палеными волосами… И рука в костре не взялась, не бралась, не горела, не тлела, а была снежной свежей хладной… Была живой мраморной…
— Отец, не надо… Иначе я тоже опущу руку в огонь, а ведь я не прошел Семи Шатров-Стоянок…
…Тогда он вынул медленно выбрал руку снежную руку тебризского святого живого мрамора из костра и сказал:
— Гератский шейх Ходжа Абдаллах Ансари учил: что есть дервиш? Просеянная землица, а на нее полита водица: ни подошве от нее никакой боли, ни на поверхности ноги от нее никакой пыли…
…Отец, но я устал… Я хочу домой… там за рекой в снежном тумане моя кибитка… Я там сорок лет не был… да… да… да… устал… да… а…
…Что-то сонно мне у костра, томительно… Ходжа Зульфикар говорит как из тумана… Засыпаю забываюсь я от тепла, от костра, от ночи… Голос суфия сливается с шелестом лепетом костра… Голос мудреца как шелест шум костра… Усыпляет… Сонно…
Или Мудрость для Спящих для Засыпающих для Уходящих?..
Нет!..
Но я забываюсь…
…Мудрец Павел, Ты сказал: кто говорит тайным языком— тот говорит с Богом… Кто говорит простым языком — говорит с людьми…
Ходжа Зульфикар, ты говоришь тайным святым колодезным языком, языком мудрости — и ты говоришь с Богом…
И я засыпаю, томлюсь…
А я хочу говорить простым ясным языком… с людьми…
И я засыпаю… Айя…
— Шейх Ансари сказал: ночь темна и месяц затмился… Путь тесный и дорога страшная… Никакого запаса в мешке, ни капли воды в бурдюке, ни возможности идти, ни места остановки… Впереди Дракон с раскрытой пастью — позади враги, обнажающие меч!.. И много немощных тел и слабых тленных коней горьких… И ни сострадающего спутника, ни нежного друга… Да… ааааа…
…И я шепчу сонно: и много немощных тел и слабых тленных коней горьких… И ни сострадающего спутника, ни нежного друга… И это узнал я в стране моей… И возвращаюсь домой…
— И это сказано триста лет назад… Так есть… Так было… Так будет… Время движется, течет только для глупцов… Для мудрецов время неподвижно…
…Да, отец… Было… Есть… Будет… Время неподвижно… Но я стар… Но я хочу домой… Но я засыпаю… От мудрости я засыпаю…
— Ты не слушаешь Учителя, а Пророк сказал: у кого нет Учителя — Шейха — у того Учитель сам Сатана сам Шайтан!..
…Тогда я просыпаюсь, тогда я веки разнимаю…
…Отец, но блаженный Будда сказал: встретишь Учителя— убей Учителя!.. И сам свети себе!.. Сам охраняй себя!.. Сам себе найди убежище. Истина — да будет тебе Светом!.. Не ищи опоры ни в чем, ни в ком, кроме как в себе самом… И тогда ты достигнешь высочайшей вершины!..
— О народ мой!.. Народ-слепец!.. И ты убил отверг святых Учителей своих и на место их поставил Тирана… Идола… А еще ветхий мудрец Исайя рек: перестаньте вы надеяться на человека, которого дыхание в ноздрях его, ибо что он значит?.. Да!.. Тлен… Да…
…Но я снова засыпаю и веки снова смежаю смыкаю… Тепло от костра…
Отец, Учитель, я внимаю, но я устал, устал устал…и засыпаю засыпаю засыпаю… Я хочу домой… Я хочу жить, течь, как река живет течет дремотная родная вековая…
…А суфий ярится… мается… страждет…
Костер горит… Река течет… Снега сияют… Ночь… Я засыпаю…
Но Ходжа Зульфикар говорит… не усмиряется…
— Два китайца нырнули в водопад. Первый утонул. Второй выплыл… Второго спросили: как ты выплыл, спасся?.. Ответил: А я не боролся с водопадом, как первый китаец… Я жил жизнью воды… Я жил жизнью водопада… И спасся… И вышел на берег…
— Отец… И я был, как первый китаец… И я боролся с водопадом… Но теперь я хочу спать… Хочу домой… Хочу жить жизнью воды, жить жизнью водопада… Теперь я второй китаец… Айя!..
…Ночь… Снег… Река… Костер…
Сейчас приснится мне кибитка глиняная мазанка родная с лепным кудрявым каракулевым гнездом ласточки…
— Ты трус, Ходжа Насреддин! Кафир! Предатель!.. Ты был львом, а стал шакалом… Тьфу! — и он плюет мне в лицо, но слюна у него слабая, старческая, и она быстро на щеке моей, тихой от огня, высыхает…
…Но я сплю, но я глаз слепых немых не открываю: да, отец… да, Учитель… А был львом… а стал шакалом… стал шакалом…
…Костер горит… Лицо мое горит. От костра ли?..
И тут!..
И тут я глаза открываю…
И тут из снежного приречного тумана дыма чада призрачный неясный всадник выплывает вырастает вырастает… Надвигается… Темный… темный… Глухой… Глухой… Глухой… У костра останавливается…
Стоит у костра всадник.
ВСТРЕЧА
…И стоит у костра всадник…
Тогда я говорю: ассалом аллейкум, путник… Ассадом аллейкум, ночной заблудший всадник…
Но оя молчит и с коня ахалтекинского точеного атласного аргамака не сходит не слезает не спадает… Он глядит на голого нищего воскового Ходжу Зульфикара, на нагую бритую чистую голову его, на выщипанные брови и бороду… Он долго глядит… Остромодна…
Потом молча снимает с тугих тесных своих плечей длинный толстый ферганский чапан — халат крестьянский… И остается в белой вольной щедрой сасанидской рубахе и в монгольских узких богатых сапогах…
Потом бросает с коня немого чуткого чапан тяжелый на голого Ходжу Зульфикара…
— Старик. Возьми чапан… Зима в державе… Снег в Мавераннахре…
И голос у него тихий глубокий, как из ледового бездонного магрибского пустынного колодца… Голос далекого хриплого туманного зулкарная — трубы военной державы ханской…
И он сходит с коня, но сходит сползает слезает долго долго… Неловко… Невольно… Точно мешает ему что-то… Что-то…
И конь покорно садится опасливо дрожа опускается в снег на передние ноги…
И всадник хмуро сходит…
И горит костер…
И сияют снега…
И река шумит…
…Айя!.. Да это ж он!..
И я гляжу на путника молчащего, и он в косматой туркменской сальной папахе, и я узнаю того туркмена, который каялся, молился скитался ползал по кошме кунградской дряхлой, когда убивали чайханщика Турсун-Мамада…
Но я видел видел, что он плохо молился… Трезво. Неотрешенно… Неглубоко… Что он страдал, глядя из-под глухой своей папахи на смерть Турсун-Мамада… А Пророк сказал, что такие молитвы не доходят до Аллаха, а теряются в пути… да…