Тамурру!.. Колеблется земля!.. Тимурр!.. Война!..
…Аллах!.. Твой шейх Шамс-да-дин Кулар сказал матери моей Текине-хатун во дни молодости моей: женщина! Твой сын будет владыкой всего мира! Триста семьдесят потомков будут могущественны, семьдесят потомков будут правителями!..
И я увидел во сне многих коров. Они пришли ко мне вечерние луговые напоенные… И я доил их!.. Я брал руками щедрые избыточные покорные сосцы их!.. Я доил их в бесконечные мягкие кожаные ведра-коньки!.. Я видел, как проливалось переходило клубилось молоко чрез эти ведра… Я видел, как теснились эти пресыщенные обильные ведра на благовонном вешнем лугу лугу лугу… Я видел, как шли шли шли ко мне напоенные коровы неся бесконечные покорные исходящие дымные сосцы свои!..
Аллах! Ты знаешь!.. Это шли ко мне народы!.. Да!..
А теперь я один у последнего исхода! перехода! брода!.. А перед исходом человека тянет к истоку… к гнезду забытому к люльке-колыбели-гахваре… к кибитке… к дому…
Насреддин, есть ли он, дом наш? Кишлак наш?.. Ходжа-Ильгар, гнездо родимое исконное далекое?.. Иль ты по ветру разнеслось разлетелось рассохлось размокло?..
…Тимур… Не знаю… Придет утро — тогда увидим… А сейчас ночь… А сейчас сон… Я сонный сонный сонный…
И…
Снег сонный… Костер сонный… Ночь сонная… Река сонная сонная… Туманы серебряные речные знобкие зыбкие наплывают сонные…
Утро не скоро не скоро не скоро…
…Я сплю… А он мучится у костра… А он мучится бессонницей… А я слышу его шепот…
…Конь!.. Конь мой ахалтекинский чуткий обнюхивает меня… тычется хищно в меня… И дрожит дергается тревожится рябит его шелковая кожа, точно под ней бегают мыши!.. Да!.. А когда конь обнюхивает воина — это к смерти!.. знаешь, Насреддин?..
И моя кожа тоже дергается, дрожит, точно под ней уже ползают уже готовятся уже охотятся загробные черви… Насреддин, скоро смерть моя… Чует копь… Чую я… Скоро!.. Копь дрожит — дрожу я…
— Я сплю… Владыка… Я сонный сонный сонный… И у меня никогда не было коня…
— Уже птицы не летят, а стоят в небе!.. Уже кони не бегут, а стоят и тлеют!.. Уже ветры не веют… Уже в плодах вьются черви спелые победные… Уже жены мои не ждут не жаждут не алчут в ночах, жены телами золотые, а теперь телами медные!.. Уже уже сыны затаились как вороны, чтоб расхитить расхватать необъятную непомерную тушу Державы тушу Империи!..
Но!..
Будь проклята Держава-Усыпальница!.. да живет длится вечно семя! Джахангира семя!.. Тирана семя!..
…Костер горит… Я сплю… сплю… сплю…
А тиран мычит, лопочет, лепечет…
…Аллах! Перед близкой смертью!.. Аллах!.. Не дай истаять семенам моим! семенам Джахангира! Не дай сойти исчезнуть моим потомкам затеряться в народах набегающих несметно!..
Аллах! Не дай семенам моим пылить, как пылят азиатские неверные покорные дороги мои под конницами моими!..
Аллах! Да не истребится да не сгинет Семя Джахангира! и в народах Дыни и Тыквы!.. Дай!..
Аллах! Ты сказал: мы создали человека по самому прекрасному образцу! А затем Мы низвергнем его до самой низшей Ступени Лестницы!..
Аллах! Ты низвергал — и я падал!.. И я падал по ступеням!.. По Ступеням!..
Аллах! Есть вечная война Раба и Господина!.. Есть вечная война Дехканина и Бая!.. Есть вечная война Феллаха с Фараоном!.. Есть вечная война Народа и Народа!.. Есть Тиран и есть Раб!.. И это все Ступени…
Аллах! Ты ль допустишь, чтоб семена Владык истаяли в Народах, как хлебные золотые караваны в монгольских степях среди слепых кочевников Ясы?..
Но!.. Но я Ступени охранял и соблюдал!.. И падал! падал падал! падал!.. И как глубока Твоя пропасть, Аллах!.. И я падал!.. До дна!.. И за дно падал!.. И восходил. А теперь ухожу умираю…
Но дай семенам моим властвовать!.. Уран!.. Эй, Насреддин, суслик саранча кузнечик муравей, спишь?.. И где твои сыновья, внуки, жены, семена раба проклятые бескрайние?..
…Айя!.. Нет у меня никого…
А костер горит, а река шумит, а ночь идет, а я сплю, а мне снится мнится чудится кибитка глиняная и летает и стоит и чудит и ворожит и трепещет ищет над ней над крышей плоской саманной травяной лазоревая веселая вешняя ласточка… Летает лазоревая ласточка…
Аллах, дай семенам тирана?.. И зло пускает тысячи корней, и сорняки ветвятся коренятся удушают?.. И поля сорняков по земле моей тянутся… Но дай летать лазоревой ласточке…
…Но! Есть у меня лазоревая ласточка, а у тебя, Амир, Держава необъятная…
И летят над нею тополиные тучные вездесущие Семена Тирана!.. Айя!..
— Насреддин!.. А помнишь, как мы мальчишки плыли обнявшись сойдясь дрожа в Сиеме февральской ледяной и весь кишлак на нас глядеть сбегался собирался на берегах талых ледяных дальних?.. Помнишь — и Кутлук сестра моя на берегу живом живая тогда тогда тогда стояла?.. Помнишь? помнишь найденыш оборванец сирота?.. Помнишь мальчик?.. И чего? тогда? в стогу? тебя? ножом? я не ударил?.. не убавил? не исправил?.. Айя!..
Но я сплю, но костер горит, но снега ночные сияют, но туманы облака серебристо натекают наплывают набегают уморяют умиротворяют…
Тимур… речной дальний мальчик…
Вспоминаю… засыпаю…
— А помнишь голодную голую весну? А мать мою Текину-хатун, мать, матерь?.. И как она тайком от мужа нойона Тарагая ставила на дувал касу — пиалу с золотым шафрановым айвовым пловом, который быстро застывал от бараньего жира, и она звала тебя: Насреддин! Иди. Сирота… Мальчик… Сынок… Ешь быстрей плов, пока он не остыл… Ешь сынок… Не обожгись!..
…Айя!.. Тимур!.. Тогда тогда! тогда я просыпаюсь…
Ночь еще… Еще снега кромешные лютые державные снега сияют…
— Помню, Тимур!.. Помню плов!.. И до сих пор горит мой благодарный обожженный язык и пальцы… Текина-хатун!.. Дальняя святая!.. До сих пор тот плов шафрановый язык мой обжигает радостно… И горят благодарно мои пальцы!.. И за столько лет не смог застыть тот плов бараний шафрановый…
— Теперь ты проснулся… Тогда раздевайся… Пойдем в Сиему… Как тогда… Купаться…
И он снимает с себя монгольские узкие неслышные сапоги и сасанидскую рубаху снежную обильную и сальную папаху…
И он к реке ковыляет… Хромает. Горбится. Тащится…
Я гляжу на спину его — и вся спина его в шрамах в ямах в язвах от стрел и вся спина его мается кривится кривляется… Спина немая страждет…
— Тимур, не утони… Тогда ты был другим… Спина была другой… Нога была другой…
— Но река та… Насреддин, река меня узнает… Не возьмет до срока… А лишь очистит, омоет… А лишь обласкает опасливо, как собака… Тут на земле все лишь мои покорные собаки! Да… И река — собака покорная…
И он входит в ледовые снежные волны… И плывет… И река — собака покорная?.. Покорная?.. И Тимур плывет в волнах, студеных студеных походных покорных… Покорных?..
Хромец печально одиноко вольно плывет грядет в родных ледовых волнах волнах волнах… Айя!..
Но!..
Тогда я понимаю! чую! вижу… Тогда я бегу по сыпучему сухому снегу, сдирая с себя хирку, кауши, колпак-серпуш…
Айя!.. Опять в воду! Не хочется…
А он тонет. Я вижу… Голова его печально к волне клонится… Обреченно… Он тонет. А не зовет на помощь…
Река — собака покорная?.. Тут, на земле, все — лишь мои собаки покорные?..
Но… Его свело стянуло насмерть полоснуло судорожной ледяной волною…
Он тонет… Не кричит. Не зовет на помощь. Только узкие его барласские глухие губы шепчут что-то над ледовою волной… Но вот они в ледовую волну уходят уходят уходят…
Властитель Мира!.. Джахангир!.. Меч Ислама!.. Владыка!.. Тиран!.. Главный палач!.. Тимур… Хромец Железный!.. Сахиб-уль-Кырам!.. Повелитель Планет… И все это тонет… Пусть!.. Тонет!..