— Нора, — произнес он, когда мы, мокрые и запыхавшиеся, лежали рядом, — Нора... ты поменяла духи.
Мне только нужно было открыть рот и сказать: “Не Нора, дорогой, — Дора, и я люблю только тебя одного”. И в Слоу или Чэме{75}, за садовым палисадником, прибавилась бы еще одна домохозяйка с выводком детишек. Поверите ли, эти роковые слова уже готовы были слететь у меня с языка; но не слетели, потому что в этот момент мой любовник наморщил нос.
— Тебе не кажется, что пахнет горелым?
Я показала на уютно тлеющие поленья. Он покачал головой.
— Нет, не то...
Снизу долетел громкий отчаянный вопль:
ПОЖАР!
И тут началось светопреставление. Крики, вопли, визг. И теперь я уже слышала рев пламени.
Можете не сомневаться, в мгновенье ока мы вскочили на ноги и бросились к двери, но старые дубовые доски уже были теплыми на ощупь, а стоило нам ее распахнуть, как огромные клубы раскаленного воздуха заставили нас попятиться, лестничная клетка пылала. Вырезанные на концах балок химеры раскалились, обуглились и изрыгали искры; снизу послышался грохот — потолок рухнул на рояль, испустивший, подобно уронившему свою арфу ангелу, последний нестройный аккорд.
Длинные языки пламени лизали лестницу; вот они показались в дверях спальни; полог над кроватью, на которой мы только что лежали, вспыхнул чуть не в тот же миг, как мы вскочили на ноги, так что можно было подумать, что это мы и наши занятия послужили причиной пожара. Словно в столбняке, я завороженно следила глазами за своей шотландской сумочкой с кистями, подхваченной налетевшими вместе с пожаром шквалами ветра, глядела, как она кружилась в вихре, и наконец пламя сцапало ее, как лягушка — муху. Тут он толкнул меня.
— Живей!
Я стряхнула с себя оцепенение, и мы бросились к окну, пока не занялись гобеленовые занавеси; с гулом они полыхнули, когда мы, повисая на руках и осыпаемые снежными обвалами, уже спускались по плющу. И только когда, продрогшие до костей и подрумяненные с боков, мы очутились на лужайке, я сообразила, что огонь сожрал не только мой наряд ведьмы, но и его форму официанта, так что мы остались, перефразируя наименование еще одного сомнительного шоу заката карьеры Сестер Шанс, приносящих счастье, — “в наряде матушки-природы”. Я спрятала пылающее лицо у него на груди. Он гладил мои волосы.
— Нора, — произнес он нежно, — Нора...
И вновь его нежность подтолкнула меня рассказать правду, но вдруг — пока Линде-корт продолжал гореть у нас на глазах, пока уцелевшие гости, завывая и заламывая руки, рыскали по террасе, а звук пожарного колокола объявлял о приезде пожарных машин — посреди всей этой кутерьмы я почувствовала шевеление его, гм, естества и не смогла устоять. Мы забрались в кусты и повторили все еще раз на неудобной подстилке из прутиков и мерзлой земли под прикрытием кустов рододендронов, в которых под влиянием нашего энтузиазма поднялась настоящая пурга и на нас сыпалось все больше и больше снега; пробегающие мимо ноги месили свежий снег, превращая его в грязь. Обстановка на этот раз была не роскошная, скорее скандальная, но — нужда заставит, и рысью побежишь.
В этот раз мы, ясное дело, не мешкали.
И, к моему вечному позору, только когда он скатился с меня и я приподнялась, в голове пронеслось: “Господи, моя сестра!”.
Поверьте, даже тогда, влюбленная, как никогда в жизни, я ни разу, ни на секунду не подумала, что если... если она сгорела... то... он — мой навсегда.
Ни на мгновение.
Говоря по правде, ее я всегда любила и люблю больше всех.
На лужайке перед домом творилось черт знает что. Черные от сажи гуляки, леди А. в обгорелом парике и остове платья, от которого остались только почерневшие обручи и копоть, судорожно, почти до удушья прижимающая к груди лишь одну кроху (хотя эта кроха, Имоген, даже не проснулась). Рыдая и стеная, леди А. звала другую запропастившуюся малышку, но я бы с легкостью поверила, что это Саския подпалила семейное гнездо, разозлившись, что ей недодали взбитых сливок с клубникой или послали спать до начала кабаре.
Но Норы нигде не было видно, и сердце мое сжалось.
И дяди Перри тоже не было, хотя до того, как его самолет разбился над Амазонкой, и нам пришлось, считая недели, месяцы и годы, признать, что и он не избежал общей участи смертных, — вплоть до того дня мы с Норой твердо верили в его несокрушимость.
И тут я увидела Саскию. Не обращая внимания на обезумевшую мать, устроившись под розовым кустом, она набивала брюхо. Вытащила с собой из Главного зала всю тушу лебедя. Его перья так почернели, что он больше был похож на ворону-воображалу, но маленькую обжору это не остановило; усевшись по-турецки, она обсасывала косточки с величайшим наслаждением. Впоследствии она, как известно, на обжорстве карьеру сделала. Еще и лохань салата с собой приволокла, а телячий рубец оставила, без сомнения, только обнаружив, что он полый изнутри.