Но Мельхиор не видел ничего, кроме своего сокровища.
— Моя корона!
— Прыгай! — прошипел Перигрин, и несчастный Мельхиор попытался подпрыгнуть, но не дотянулся.
— ...вашего великого гения Мельхиора Хазарда. Сценарий напишет другой великий гений этой семьи, мой друг... Перигрин Хазард.
— Моя корона!
— Прыгай!
— ...допишем за Вильяма Шекспира!
Он выпустил победный клуб дыма, из ошеломленной толпы раздались редкие, озадаченные аплодисменты. Заслышав последнее заявление, явно пораженный новостью, Перигрин залился сиплым гоготом, в котором звучало неподдельное удовольствие.
— Мой Бог! — сказал он. — Мечты сбываются!
Он утратил всякий интерес к короне, ему наскучило дразнить Мельхиора. Когда Мельхиор опять взвыл: “Моя корона!”, Перри небрежно швырнул ему ее. Ему эта корона была до лампочки. Он только забавлялся ей, как игрушкой, а дурак Мельхиор принимал игру за чистую монету, обнимал ее как ненормальный и целовал, словно живую. Ну и дурак. Когда я поняла, как они с самого младенчества люто ненавидели друг друга, у меня мурашки по коже побежали.
А может, я просто начинала коченеть, уже буквально посинела. Опять пошел снег; стащив смокинг, Перри набросил его на меня — свою вымазанную сажей и слезами племянницу. Все присутствующие начали расходиться по машинам, им предстояла долгая дорога домой.
— Пора ехать, Дора, — сказал он и обнял меня, — пора отвезти бедняжку Нору домой.
Лежащая без чувств в объятиях нашего кавалера Нора приоткрыла один глаз и тихонько мне подмигнула. А кавалеру Перри объявил:
— Могу подбросить тебя до Клапам-Коммон, а там сядешь в ночной поезд.
Он проехал с нами часть пути, но остаться у нас Перри ему не позволил, и я никогда его больше не видела.
Часть третья
Не далее как на прошлой неделе мы опять его посмотрели — сто лет не видели. И в кино-то не ходили целую вечность, то одно, то другое; к тому же местный клоповник показывает только фильмы на родном сербско-хорватском с субтитрами, а гляделки у вашей покорной слуги уже не те, что были раньше.
И не собиралась брать их, голубок. Все, что у меня осталось, это мое самолюбие. Его показывали в три часа в воскресенье у черта на куличках, в Ноттин-хилл. Пришлось ехать на двух автобусах с дозаправкой в пивной.
Боже мой! Как все изменилось. На экране больше людей, чем в зале, и клоповник оправдал свое название — блоха укусила меня во внутреннюю часть ляжки, в самое чувствительное место, которое и почесать-то на людях нельзя, того и гляди — арестуют.
Нора пихнула меня разок в ребра:
— Гляди-ка! — сказала она. — Мы были девчонки хоть куда!
Впору разреветься.
Народу почти не было, но все же в конце раздались редкие аплодисменты, хотя, подозреваю, несколько иронические, а позже на улице нас бегом догнал паренек.
— Вы на самом деле те самые сестры Шанс?
Мы воспряли духом. Когда мы подписали ему копию “Городской зоны” {77}, он наклонился поближе и спросил негромко, правда ли, что ее по-настоящему звали Дейзи Дак. Да, это правда, сказала я и, не сдержавшись — потом язык готова была откусить, — спросила, заметил ли он странную форму ее рта? Это потому, что она отсосала у каждого продюсера в Голливуде.
Нора, щурясь, разглядывала подобранный на выходе рекламный листок. “‘Сон в летнюю ночь’, реж. Мельхиор Хазард, Голливуд, США”.
— Дора, — спросила она, — почему его здесь называют “шедевром китча”?
Мы пытались отыскать, где бы чаю попить, но заведений “Джо Лайонз” не осталось, испарились все до одного.
Но на Хилл нам так и не удалось найти ни одного местечка чаю попить, так что вместо этого в каком-то унылом, промозглом, похожем на амбар пабе на Портобелло мы подкрепились джином. Снаружи продолжал лить дождь, темнело. Иногда я не понимаю, зачем мы продолжаем жить.
В те годы четыре фартинга составляли пенни, и Британию со всех сторон окружала вода; нынче пенни, считай, прекратили существование, а наш туманный треугольный остров будто подвешен к облакам — мы парим в эфире. Такое чувство, что стоит набрать в грудь побольше воздуха — и можно одним дыханьем сдуть мили, отделяющие 4д, Бард-роуд от квартиры в Нью-Йорке, где я могла бы оказаться завтра утром, если бы та квартира все еще оставалась на этом свете, если бы Перигрин все еще оставался на этом свете, если бы прошлое не кануло глубже дна морского — не донырнуть.