Я в своей жизни летала только раз — привязанная ремнями к стальному тросу на съемочной площадке ”Сна“ в Голливуде, США.
В те годы от Лондона до Голливуда путь был неблизкий, недели пути через Атлантику, через континент. Сначала мы с Норой пересекли океан и, прибыв на Манхэттен — врата к мечте нашего отца, — стояли рано утром, вцепившись в поручни и разинув рот.
Ничего подобного мы не видели, фотографии не шли ни в какое сравнение. Длинные ряды высоченных башен, парящих и расступающихся по мере нашего захода в порт. Казалось, что прямо на глазах из моря всплывает в поисках воздуха затерянный город. Наши сердца заколотились. Мы верили, что произойти может, что угодно.
Перегнувшись через поручень, мы таращили глаза, словно простушки на экскурсии, хоть и были шустрыми барышнями — палец в рот не клади. Могу доказать, если не верите, вот вырезка. На первой странице “Нью-Йорк пост”, в лучших костюмах — “Шапарелли”, не вру — черная шерсть, лисий воротник и манжеты, пуговицы в форме восьмых нот — типичная у “Шапар” любовь к деталям, мягкие шапочки с высокой тульей надвинуты на левый глаз. “Пылкий взгляд, холодный ум”, — повторяли мы друг другу; у нас и поза была заготовлена специально, как на заказ, для этих костюмов — бедро вперед, плечи вниз, опора на одну ногу.
Посмотрите на заголовок: “Нью-Йорк встречает сокровище Шекспира”. А ниже: “Близнецы хранят бесценный дар”. Видите, у Норы в руках странная штука, похожая на обезглавленную куклу? Не поверите. Это горшок такой, сосуд размером примерно с урну для праха, полый внутри, в форме бюста — естественно, Вильяма Шекспира; наш отец специально заказал его в Сток-на-Тренте, лысина откидывается, как крышка.
А что находилось в этом странном сосуде?
Земля.
Мы путешествовали, как Дракула, с ящиком земли, никогда не выпуская его из вида. Землю, вырытую каким-то благоговейным фанатиком около большого театра в Страдфорде-на-Эйвоне, вручили Норе и мне в качестве священной миссии — доставить драгоценный прах в Новый Свет, чтобы Мельхиор мог развеять его на съемочной площадке “Сна” в первый день съемок.
Он и леди А. с близнецами уехали, естественно, гораздо раньше для подготовки съемок. Целая вечность ушла на это. Лысый толстяк, которого мы вскоре по примеру остальных, стали называть Чингисханом, в ночь пожара объявил о своем решении с пылу с жару, однако прошло немало времени, пока колеса закрутились и около Калвер-Сити{78} начал расти “лес близ Афин”. Но теперь ах, как здорово! Голливуд был в трех днях пути на поезде, и мы трепетали на пороге славы — по крайней мере, так нам казалось в то утро в Нью-Йорке. Я никогда не видела столько камер. Щелк, щелк, вспышка. Судно пришвартовалось. Но нам в голову с младенчества была вбита бабушкина философия: “Надейся на лучшее, готовься к худшему”. Мы были готовы ко всему.
И вдруг:
— Девочки!
Раскрасневшись и давясь смехом, как мальчуган, Перри — наша приветственная делегация — сдавил нас в медвежьих объятиях.
— Нравится? — спросил он, обводя рукою горизонт, словно показывая только что купленный подарок. — Нравится? — спрашивал он опять, демонстрируя обтянутый кожей салон везущей нас домой длинной белой машины, — нравится? — представляя в конце поездки нашу обитель.
Бред сумасшедшего. Подобно испанской часовне, комната была отделана панелями из позолоченной кожи, в свете неоновой полосы откидывающийся на шарнирах и прикрывающий бар подлинник “Рождества” Эль Греко. Он открыл шампанское. Там и сям возвышались огромные кованые стулья, от одного взгляда на которые мог разыграться геморрой. Это была гостиная.
Винтовая лестница вела наверх, в комнату с окном в полстены, откуда открывался вид на Центральный парк и стальное кружево небоскребов на другой стороне; в комнате стояла заваленная шкурами белых медведей круглая кровать добрых шесть футов в диаметре, в потолок над ней было вделано круглое зеркало.
— И кто же счастливица? — спросила я, когда мы с любопытством заглянули в ее переполненный гардероб. Он прижал палец к губам:
— Военная тайна!
Перебив нас, зазвонил белый телефон. Перри поднял трубку, но ничего не сказал; помрачнев, послушал какое-то время, затем со вздохом положил трубку на место.
— Бедолага, — сказал он, не объясняя, кого имеет в виду.
С кровати спрыгнула большая персидская кошка — белая, в цвет телефона — и подошла поздороваться, потершись головой о наши черные юбки и оставив на них шерсть. Интересно, куда киска ходит пи-пи? Сложный вопрос — мы были на пятнадцатом этаже. Что до человеческих потребностей, тут было поистине {79} — отделанная розовым мрамором и хромированным металлом ванная для дамы, кто бы она ни была; отдельная — для него, более строгая, выложенная черными плитками и с черными — писк моды — полотенцами. Отставив стакан, Нора разделась и пошла принять душ. Я же, чувствуя желание поваляться, растянулась на медвежьей шкуре. Перри тоже вытянул ноги.