— Давай, старина. Выкладывай всё без утайки.
Никто бы не сказал, что Перри за сорок. Не знаю, какую дьявольскую сделку братья Хазарды заключили со временем, но никаких изменений с годами в нем не происходило. Рыжеволосый дядюшка. Как и раньше, волосы были ярко-морковного, какой бывает у хулиганов мальчишек, цвета и по-прежнему торчали во все стороны. Брызги веснушек, нисколько не потускнев, осыпали нос; и весь он был огромный, размером с амбар.
— Все это принадлежит, — сказал он, — мне... все это — собственность...
И тут, как по сигналу, появилась она; да и скажите на милость, почему бы ей не появиться? Это, в конце концов, был ее дом, ее временное нью-йоркское пристанище. Она и бровью не повела, увидев в душе обнаженную хористку, а на собственной постели еще одну — одетую, флиртующую, по всей видимости, с ее любовником; вместо этого, осветив нас своей знаменитой улыбкой, она скинула туфли и осведомилась:
— Приветик, когда начинаем оргию?
Делия Делейни. Даже в ее имени звучит эпоха; в те времена звезды именовались Финкельбаум, или Хакенбуш, или Браун. Урожденная Дейзи Дак с Хестер-стрит, голос с хрипотцой, младшая из семи детей, отец — торговец рыбой, в доме шаром покати, ночного горшка и того не было. Тем нью-йоркским утром ей было не больше двадцати пяти — как старшая сестра, будь она у нас; вернулась от своего парикмахера, который подкрасил ей корни волос на лобке — она их осветляла — и уложил сердечком. Дейзи была мастерица на всякие уловки.
С младых ногтей она пела на свадьбах, выступала в конкурсах — Дейзи Дак, или, как ее называли тогда, “малютка-мечта Долли” — еще одно имечко из тех времен. В нью-йоркских фильмах 1918 года ее спасали из огня собаки, она трогала сердца черствых мизантропов и т. д. Попав в 1921 году в Голливуд, она тогда же покончила с “малюткой Долли” и стала прекрасной купальщицей Мака Сеннета{80}, потом танцевала на столах, ездила на задних сиденьях спортивных автомобилей, словом, была воплощением “искрящейся молодости”.
Избавившись от гнусавого выговора уроженки Бронкса, она стала царицей звукового кино — классическая блондинка тридцатых годов, порывистая, сентиментальная, распущенная, забавная, легкомысленная, ласковая. Мне есть что порассказать о Дейзи Дак. Она нам модные тряпки одалживала.
Перри она щипала и тузила, как большого плюшевого медведя, ей нравились мужчины старше нее — дело в том, что в начале Сухого закона ее отца случайно, по ошибке, пристрелили на Фултонском рыбном рынке; в Голливуде, могу вас заверить, это ее пристрастие ей совсем не повредило; продвигаясь к славе, она — ей-богу не вру — измазала помадой каждую пару трусов, владелец которой занимал должность выше ассистента режиссера.
Она появилась в белом, под цвет кошки, под цвет телефона, костюме из баратеи{81}. В этой сопровождавшей ее повсюду кошке она души не чаяла. Сбросила норку, и мы еще выпили шампанского. И тут — др-р-р, д-р-р — опять затрещал телефон.
— Тебя, — сказал Перри. — Пока тебя не было, звонили.
Она подняла трубку, приложила ее к уху — затем заорала так, что можно было услышать в Йонкерсе{82}:
- ЧТОБ ТЫ СДОХЛА!
С силой дернув за шнур, она вырвала из стены розетку и швырнула весь аппарат в рассыпавшееся со звоном окно спальни; трубка и переговорное устройство описали в небе правильную дугу, прежде чем приземлиться — надеюсь, мягко — бог знает где — на траву в Центральном парке.
— Вот как надо расправляться с надоедливыми звонками, — сказала она Перри.
В ней был шик, она могла устроить шоу. Захотев перекусить, она щелкала пальцами, кричала: “Рыбку!” — и неизвестно откуда появлялся слуга с насаженной на зубочистку очищенной креветкой. Свою фамилию — Дак — она выговаривала как бы с умляутом: Дюк{83}.
Перри любил нас обеих, но по душам разговаривал со мной. Так уж получилось. В последнее наше утро в Нью-Йорке он решил прокатить меня в белой машине. Притормозил у края огромной ямы, строительного котлована.
— Вот таков Нью-Йорк, — сказал он, — все течет, все меняется.