— Что здесь было раньше, дядя Перри?
— На этом месте... это место... — Продолжать он не мог. Слезы струились по его щекам, и я поняла, что это было паломничество: он привез меня туда, где раньше стояла “Плаза” и где Дездемона... где лежало тело мертвой Дездемоны.
Мы ехали в Калифорнию на поезде “Двадцатый век лимитед”. Мы теперь были зачислены в свиту Дейзи, и весь наш путь был усыпан парниковыми розами на длинных стеблях. Когда мы вместе прибыли в ее машине на Центральный вокзал, полицейские в похожих на трехпенсовую монету шапочках с трудом сдерживали кричащую и визжащую толпу, ей совали цветы, газеты, карандаши: “Делия! Делия!” — и дрались, царапались, чтобы добраться до нее. Несмотря на крошечный рост, она проплыла сквозь них как ни в чем не бывало, улыбаясь, приветствуя, рассыпая воздушные поцелуи; она чувствовала себя как рыба в воде, но мы оцепенели от испуга и, прячась от жадных глаз и ртов, готовых проглотить нас, как волк — Красную Шапочку, под плащом прижались к Перри.
Даже когда мы отъезжали, почитатели продолжали бежать рядом с вагоном: “Делия! Делия!”, пока поезд не втянулся в туннель, оставив их — несчастных, обездоленных, жаждущих ее, — позади.
Тогда я впервые познала вкус славы, и она меня напутала до жути.
Ясно без слов, что Нора вскоре опять влюбилась. Молодой паренек — он тоже ехал в Голливуд за успехом, но не красоваться перед кинокамерами, а помогать дяде в ресторанном деле. Очень музыкальный мальчик; никогда не расставался со скрипкой, пришел с ней к Дейзи на вечеринку, но ничего не сыграл, сказал, что струну порвал. Он был родом из так называемой Маленькой Италии{84}, что неподалеку от Хьюстонстрит; отец его был из Палермо. Глаза — как углем подведены, волосы — вороново крыло. Нора любила разнообразие, этого у нее не отнимешь.
Извините, господин священник.
Тони был славным мальчиком, но не в моем вкусе. В Чикаго мы пересели на другой поезд.
Дейзи лошадиными дозами поглощала джин, добрую половину времени была мертвецки пьяна и никогда не носила трусы, говорила, что это вредно для здоровья. Перри не забыл ремесло фокусника и распиливал ее пополам каждый раз, когда собирались гости. Среди гостей непременно появлялся один человек, привлекший мое внимание несмотря на совсем не юный возраст, — он носил очки, в черных волосах серебрилась седина. Костюм вечно измят, иногда — в пятнах; галстук распущен, порой его не было совсем. Он не был похож на остальных, на всем его облике лежала печать невезения. И от него всегда несло алкоголем. Но из всей разношерстной компании, стекающейся в летящем по Новой Мексике и Аризоне “Супер Чифе” на вечеринки к Дейзи Утке, или Делии Делейни, именно его Перри чаще всего выбирал в собеседники, и я краем глаза наблюдала за ними, пока какой-нибудь помощник режиссера, или каскадер, или дублер ведущего актера, тесно прижимаясь ногой к моему бедру, распространялся о танце как форме секса в стоячем положении. Я в курсе, как зубы заговаривают. В танцах потертый очкарик был не силен; набравшись сивушного джина и помахав руками, он отключался, но что-то меня в нем привлекало.
— Дора, милочка, — сказал заметивший мои тайные взгляды Перри. — Позволь представить тебе моего дорогого друга, {85}, моего соавтора, — он, я да Вильям Шекспир — соавторы сценария. Ирландец, познакомься с Флорадорой.
У меня в сумочке всегда было припасено все, что надо, — заранее не знаешь, когда может понадобиться. Нора ушла к Тони, так что купе было в моем распоряжении. Пока я раздевалась, он хотел выйти в коридор, но я сказала: “Не уходи; если хочешь, смотри, не хочешь — отвернись. Я не стесняюсь”. Он, однако, стеснялся, Ирландец — он ирландец и есть; пока я приготовлялась, он смотрел в окно на освещенные луной вершины.
Ночь, тишина, пустыня, скалы, лунный свет.
— Мой бог, какая ты красавица, — обернувшись, сказал он.
Я знала, что он так скажет. Все это говорили. И, увы, я заранее знала, что не смогу ответить ему тем же.
Мой первый старик. Нет, несправедливо о нем так говорить. Он не был тогда стариком, не таким старым, как я сейчас; ему едва перевалило за сорок, точь-в-точь, как моему негоднику дядюшке, который сейчас доставлял Дейзи, по ее собственным словам, самое большое в ее жизни наслаждение. Но у Ирландца была, можно сказать, старая душа. Великое будущее уже лежало у него за плечами. Его сердце уже отгорело. Я понимала, что с ним нужно обращаться очень бережно.