Видите — ряд книг? Вот здесь. Взгляните на посвящения: “Свет моей жизни”, “Утренняя радость”, “Мой последний шанс”. Эти посвящения произвели в свое время большое впечатление на моего сводного братца/племянника, малыша Триса, он даже упрашивал меня сделать передачу. Я сказала: “Нет”. Нечего обгладывать старые кости. Иногда мне пишет какой-нибудь аспирант, я сжигаю письмо. Бедный старый Ирландец. Я дала ему все, что может дать девушка, — немного наслаждения, немного боли, взрывы смеха, мокрый от слез платок. Что до него — то он научил меня составлять предложения, как, например, предыдущее. И не надо критики. Это — лирический элемент.
Я попала в его знаменитые “Голливудские рассказы”. Закатный огонь отгоревшего сердца, но боже, как чудно он пылал! В его биографиях я никогда не удостаивалась больше чем примечания; и даже тогда — то исказят мою дату рождения, то перепутают с Норой. И вдобавок родная мать не признала бы меня в далеко не лестном описании, сделанном после того, как я от него ушла. В нем я — вероломная, распутная хористка с ярко накрашенными, липнущими ко всему губами, и — ярко-красные ногти, и карминовое сердечко, сексуальное, алчное, лживое существо. Вульгарная до жути. Грубый акцент кокни. Расчетливость. Отсутствие всякой чувствительности к сердцу поэта. Да еще и на руку нечиста. Вот каким оказалось обещанное мне поэтом бессмертие — каков подонок!
Но в ту ночь в “Супер Чифе”, в пробирающемся между залитых лунным светом скал поезде, все его, да и мои, разочарования были еще в далеком будущем. Выпрямившись, я повернулась к нему. В своей застенчивости он даже не снял пиджак, хотя внутри было довольно темно и тишину нарушал только перестук вагонных колес да долетающие с неумирающей вечеринки Дейзи взрывы хохота. Я потянулась развязать ему галстук. Друзья называли его “ирландцем”, он и был им по происхождению, но — американец до мозга костей. Росс “Ирландец” О’Флаэрти, также известный как южнокалифорнийский Чехов.
Конечно, я помню его имя. Разве такого выбросишь из головы? Трудных клиентов не забывают.
Добро пожаловать в Страну фантазий! Где каждую ночь сияет луна и в лунном свете прогуливается Чарли Чаплин. Добро пожаловать в Обитель грез.
До этого пальмы мы видели только в Борнмуте{86} и поэтому были поражены. Гигантские, волосатые. И солнце. “Истинное благословение”, — сказал Ирландец. Счастливый, что после встречи со мной у него опять стоит, он перенес свои чувства на погоду. У меня, однако, оставалось достаточно здравого смысла, чтобы отказаться перебираться к нему — ни за какие коврижки, — хотя на меня довольно сильно подействовало его поблекшее, но все еще могучее очарование; уязвимость под налетом самоуверенности; мягкий, ровный баритон с изящными модуляциями Восточного побережья; его погибший талант, слабые проблески которого порой проявлялись даже в омерзительных сценариях, которые он теперь стряпал по доллару за метр. И на мою грамматику он повлиял чудесным образом, не говоря уже о знакомстве с метафорами, подтверждением чему служат данные мемуары. Но жить вместе — нет уж, увольте. Мы с Норой поселились в “Арденнском лесу”.
Легендарный “Арденнский лес” — построенный в староанглийском духе мотель для звезд. Что могло быть лучше в данной ситуации? Крошечные, наполовину деревянные домики с верандами под тростниковыми крышами — копии домика Энн Хатауэй{87}, — увитые клематисом, окруженные цветниками, за которыми любовно ухаживали японские садовники; там были и яблони из Уорвикшира, и привозные дубы, и всякое другое. Перри, когда не работал целый день с Ирландцем в их общем офисе над сценарием, тоже жил в таком домике. А Дейзи приходила время от времени его навещать, потому что у нее же был собственный дом, верно? Особнячок с тридцатью спальнями и целая куча домашних хлопот. Она, в конце концов, была замужней женщиной.
Но “Арденнский лес” был просто чудо — хрупкое, невероятное чудо, где жизнь проходила в восхитительном двухмерном пространстве среди шипящих лужаек — ох уж эти поливалки! — рядом с ярко-изумрудным, в форме дубового листа бассейном, населенным розовыми-прерозовыми фламинго, точь-в-точь — “Как вам это понравится”, правда в другой эпохе; мы часами лежали в парусиновых шезлонгах, подставляя бледные, непривыкшие тела “пылким, но каким-то неискренним солнечным лучам“, как выразился Ирландец в одной из ’Голливудских историй”.
Обратите внимание, что они перестали быть “благословением”.
И каким это образом солнечные лучи могут быть неискренними, а, Ирландец?