“Лес близ Афин” покрывал всю съемочную площадку, дизайнеры соорудили его таким густым, что в первых отснятых эпизодах он получился черной массой — ни зги было не видно, поэтому пришлось напылить кое-где для контраста серебряную краску. Лес был задуман под размер фей, так что все было раза в два больше, чем в жизни. Или даже еще больше. Призрачно-белые маргаритки величиной с голову, высокие, как Пизанская башня, колоколами гудящие от толчка наперстянки. Искривленные, сучковатые древесные стволы; кроны гигантских — напоминающих зонты, планеры, навесы — листьев дуба, ясеня, кизила. Плети вьюнка, и тут и там на земле груды конских каштанов. Да-да, каштанов. Представляете, какие на них были шипы. А под ногами, на бутонах или прямо в воздухе, словно только что скатившиеся с дикой розы или первоцвета, — большие, подвешенные на струнах и изображающие росинки искусственные жемчужины. И заводные птички — дрозды, зяблики, воробьи, жаворонки; трепеща крыльями и опустив головки, они присоединялись к хору фей, щебетали сопрано, меццо, контральто.
Раз в лесу не было настоящего ветра, притащили специальную машину. Искусственный ветер шевелил жесткие, дребезжащие листья и цветы.
Мне во всем этом больше всего не хватало иллюзорности. “Лес близ Афин” был, по моему мнению, слишком осязаем. А Перигрину с его пристрастием к фокусам он нравился своей реальностью. "Кролик, которого вытаскивают из шляпы, — всегда настоящий , — повторял он. Но в этом лесу не возникало и толики того волшебного чувства, которое появляется, когда в театре гаснут огни, кайма занавеса светлеет, зрители затихают, замирает дыхание... ни капли того глубинного, человеческого колдовства, творимого нами из обрезков, лоскутков и сердечных струн. В этом лесу все обаяние было изготовлено на заказ, руками рабочих, фантазии разыграться было негде.
И, верные слову поэта, в клетках действительно дожидались своей очереди змеи и ежи, а также тритоны, черви, пауки, жуки и улитки в сопровождении бесчисленных укротителей змей и ежей, готовых с появлением хора фей по сигналу рассыпать своих подопечных там и сям.
Для меня это было слишком буквально.
Долго до меня не доходило, да, по правде говоря, дошло только намедни, когда мы — чокнутые, пялящиеся на собственных призраков старушенции, — снова смотрели “Сон” на Ноттинг-хилл. Именно тогда я поняла то, что не могла уловить в молодости до того, как у меня перед глазами прошла история. Смолоду я любила эфемерность, меня влекло ослепительное мгновенье, прилив крови, овации. Лови миг удачи. Снимай пенки. Живи, будто завтра не наступит. Но завтра, дорогие мои, наступает, и тянется оно, поверьте, чертову пропасть времени. Однако, если ваше прошлое записано на пленку, ему некуда деться. Оно хранится как заготовленное на зиму варенье. Вот подошел паренек и попросил у нас автограф, и мы счастливы; теперь я жалею, что мы не снимались чаще.
Чингисхан на средства не скупился. Даже гномы были настоящие; студия прочесала всю страну в поисках коротышек.
В нашем литературном путешествии по буквам алфавита Ирландец только что познакомил меня с Бернсом.
Нашему отцу отводилась роль Оберона; теперь угадайте с трех раз, кто играл Титанию.
Слабо?
Ну конечно, Дейзи Дак.
Она же была женой Чингисхана!
Наконец-то выяснилось, что все это, по словам Ирландца, “пышное, дурацкое, ослепительно вульгарное действо” затевалось только для того, чтобы выставить ее напоказ, или, как говорили, “продемонстрировать ее блестящий талант”, ее выдающиеся актерские качества, ее — извиняюсь за смех — высший класс.
Старина Дейзи... Она была неплохой актрисой; у нее была хватка, и ноги, и луженая глотка, титьки хоть куда, нахальство, развязность — все качества звезды. Но классом там и не пахло.
Так и началось то, что называется предварительной съемкой. А потом зазвонил телефон. Белый аппарат в особнячке Энн Хатауэй. Мы с Норой стояли на головах — упражнялись, потому что макароны порядком сказались на Нориной заднице, да я тоже изрядно раздалась, выдув у Ирландца столько лимонада. Я подцепила трубку ногой, но, услышав голос, перевернулась. Меня от него всегда в дрожь бросало. Никогда не могла привыкнуть и не смогу. Даже включив телевизор и краем уха услышав повелительный баритон, прославляющий что ни попадя — от мятных пастилок до туалетной бумаги, — я мечтательно настораживаюсь, как собака на этикетке граммофонной пластинки: “Голос ее хозяина”.