— Дора... Леонора...
Конечно же, он нас перепутал. Он был настолько далек от нас, что не умел различить нас даже по духам; угодив, однако, в семейную колею, он катил по ней, уже не сворачивая. Он указал рукой на укрывшегося среди пишущей братии Перигрина.
— Мой брат, мой родной брат... добро пожаловать! Добро пожаловать в лоно нашей великой мечты, в которой ты сыграл такую выдающуюся роль! А также приветствую, от всей души приветствую вас всех, многочисленные труженики, готовые разделить с нами грядущий колоссальный труд вовлечения всех сокровищ вашей замечательной индустрии для возведения непреходящего, славного памятника гениальному поэту, имя которого не померкнет, пока звучит английская речь, человеку, знавшему истину о всех нас и каждой фразой провозглашавшему эту всеобъемлющую истину... оставившему после себя английский язык чуточку богаче, чем он был до него, — и даровавшему часть этих богатств своим согражданам-англичанам, под парусами пустившимся вокруг земли и несущим с собой в своих странствиях язык, которым говорил Шекспир!
Он произнес это рокочущим голосом, и я тут же представила себе этот язык, лежащий под стеклом на красной атласной подушечке.
Затем Мельхиор повернулся на каблуках и сделал почтительный жест; голос его звучал сладкозвучно и проникновенно.
— Отдадим же должное мечте этого великого человека.
Чингисхан поднялся и, похлопывая хлыстом по бедру, поклонился, не забыв украдкой бросить взгляд на Мельхиорову ширинку, чтобы убедиться, что все по-прежнему в порядке.
— Великого человека, который, впервые приехав ко мне в Лондон, провозгласил: “Откроем всему миру блеск вашего искусства, более того, посвятим этот блеск Шекспиру!”.
Не имея выбора, все, кроме Ирландца, заполучившего обратно свой пакет и прилепившегося к нему, зааплодировали.
— И почтим Королеву волшебного царства — Титанию!
Присев задком на ручку кресла, Дейзи Дак приветливо помахала камерам, предоставив им возможность поймать в кадр роскошный бюст, затем вскарабкалась на возвышение рядом с Мельхиором.
— О скромные актеры, возьмемся за руки.
Весьма крепко стиснув руки Дейзи Дак, он направил на нее всю мощь своей густой и горячей, как подливка ”Борвил“, улыбки, и она затрепетала. Заметно затрепетала, хоть и была крепким орешком. По студии пронесся удовлетворенный ропот, согласное шевеление. Казалось, он околдовал их своим голосом, своим блеском. Все потянулись, ища друг друга, словно готовясь затянуть в новогоднем хороводе “Доброе старое время”. Фея схватила амазонку, амазонка — афинянина, грубый мастеровой ухватился за любовника, а мы с Норой — друг за друга, но еще быстрее моей свободной рукой успел завладеть Пак.
На последних словах этого бреда Мельхиор поднял лицо к софитам, его губы приоткрылись в той самой, попадающей прямо в панталоны улыбке, которая, видно, и послужила причиной падения моей бедной мамы. Дейзи смотрела на него так, будто небеса разверзлись и она узрела блаженство. Убита наповал; словно молния ее сразила. Щелкали, вспыхивали, жужжали камеры. Тут Пак как ошпаренный бросил мою руку и, гневно вопя, забарабанил маленькими кулачками по вызвавшему нынче столько раздоров Мельхиорову бандажу, завывая: “Это мои слова, ах ты подонок!”.
Краем глаза я увидела скрючившегося Ирландца, его тошнило.
Чингисхан шлепнул Пака хлыстом по рукам и прошипел: “А мордой об пол в монтажной не хочешь?” Пак тут же заткнулся и отступил. В вытянутой не занятой Дейзи Дак руке Мельхиор поднял урну.
Да благословится имя... ШЕКСПИРА!
Он пристально посмотрел Дейзи в глаза, а она так же пристально посмотрела в глаза ему. Затем, отпустив ее, он засунул руку в урну и прекрасным, величавым жестом развеял вокруг себя по полу землю ”Арденнского леса“; потом воздел два пальца в благословении. Сложись все по-другому, из него мог бы выйти отменный архиерей.
Офис Чингисхана был заставлен орхидеями, он сам их выращивал. Плотоядные были его любимицами, и он часто кормил их мухами, пока на диване по другую сторону стола какая-нибудь начинающая актриса трепетала, глядя на фотографию Дейзи Дак в серебряной раме, выставленную напоказ, чтобы продемонстрировать бедняжкам, на какие головокружительные высоты Чингисхан может поднять заслужившую его одобрение девицу. При одном виде этой фотографии трусы с них как ветром сдувало. Сбылась Чингисова мечта — абсолютная власть. Он был одновременно владельцем и управляющим уникального борделя, где все девочки были призрачными, но деньги от их покупки и продажи — такими же реальными, как и выручка, которую он получал давным-давно, в бытность кондуктором бруклинского троллейбуса. Тогда у него еще были волосы и бруклинская жена; ее он променял на Дейзи. В то время начальство его благодарило, когда по вечерам он пригонял троллейбус в гараж в целости и сохранности, — он давал им понять, что мог бы запросто продать его на металлолом, но отклонил выгодную сделку и не продал! Как паренек с таким воображением мог устоять перед Голливудом? Он и не устоял и воплотил свои мечты в жизнь. Буквально. Так он и зарабатывал на жизнь, воплощая мечты в жизнь.