— Замечательная рыба, Атти! Объедение. Прямо как дома.
— Спасибо за завтрак, Атти. До встречи.
— Атти, душечка, пока, дорогая. Не забудь, на следующей неделе — у нас. Ростбиф!
Они простились и разъехались, словно Дейзи и не бушевала все это время, импровизируя бесчисленные вариации на тему: “Клянусь, этот ребенок — твой! Твой ребенок! У ребенка есть право на отца!”.
Мы с Норой при этих словах сцепили руки, не в силах поднять на Мельхиора глаз. То ли из-за своего британского характера, то ли от неловкости Леди А. ни слова не проронила о правах своих собственных детей; вместо этого, приобняв их, она сказала:
— А ну-ка, сбегайте наверх, проверьте, что там няня делает.
На них были белые кисейные платьица. У Саскии — с розовым поясом, а у Имоген — с голубым. Волосы заплетены в косички. В их возрасте мы у бабушки уже на жизнь зарабатывали.
— Бегите, мои славные малышки, — с усилием в голосе произнес Мельхиор.
— Уматывайте отсюда, да поживее, — злобно прошипела Дейзи.
Леди А. прикоснулась рукой к чайнику, температура ее явно не устроила. Она позвонила в колокольчик. — Думаю, что чашка чая нам всем сейчас придется весьма кстати.
Дейзи оцепенела. Потом закатила глаза.
— С ума сойти можно!
И неожиданно с громким шипящим звуком, словно из нее выпускали воздух, опустилась на ситцевый диван. Сникла.
Леди А. протянула нам с сестрой руки:
— Нора... Дора... Какая приятная встреча!
От нее пахло “Арпеж”{103}. Вот вам и еще одна причина, почему мы приютили старую калошу, — она обняла нас, как членов семьи, и поцеловала в щеку. После этого позволила Дейзи Даку привести ее мужа. Даже не сопротивлялась. Храбро улыбнувшись, она отпустила его.
Вот так оно все и случилось.
Мне кажется, покидая таким скандальным образом старую и приобретая новую супругу, Мельхиор полагал, что знает, что делает; он, по-моему, думал, что берет в жены не актрису из Голливуда, а сам Голливуд — всю фабрику, — приобретая таким образом самое крупное в мире предприятие по производству грез для толпы. Месть Шекспира за Войну за независимость. Овладев этой чудесной машиной, Мельхиор оседлает земной шар.
Если хорошенько поразмыслить, его отец ведь скончался в Америке, верно? Может, это имело какое-то отношение к его достигшим апогея честолюбивым замыслам? Он был опьянен успехом.
Но каким-то шестым чувством я сознавала, что мы уже пересекли тонкую грань между успехом и пшиком; набирая скорость, постановка катилась к провалу.
А что же Чингисхан?
— Ты справишься с Чингисханом, — сказала я, — он же хочет сделать из тебя мамочку.
— Нет-нет, я не могу. Тони меня убьет. Почему бы тебе не справиться с Чингисханом? Он все равно нас не различает.
— А что скажет бедный старина Ирландец?
— Я думала, ты с ним больше не встречаешься. Ну, Дора, давай, ты сможешь. Я думаю, что он позвонит нам и сделает предложение, кто бы из нас ни ответил, минут через... — она посмотрела на часики — ...минут через пятнадцать, как только Дейзи доберется домой и объявит, что переводит его в запас.
Так оно и случилось — против моей воли, но Нора была неумолима. Я тогда поняла, что она влюблена.
Мы решили объявить все три помолвки — Дейзи и Мельхиора, мою и Чингисхана, Норы и Тони — на банкете в честь окончания съемок, на площадке „леса близ Афин“. Я послала бабушке телеграмму: “Выхожу замуж за самого влиятельного человека в Голливуде, как только он получит развод”. Я освежила в памяти Шекспира. И узнала наконец-то сюжет, который мы с Норой уже разыгрывали и раньше; но раньше все шло в романтическом жанре. А теперь мы собирались разыграть “подмену невесты”, как в пьесе “Мера за меру” или в “Все хорошо, что хорошо кончается” — в виде фарса. Мне этого не хотелось; когда мы отправляли телеграммы, я разрыдалась на почте. Но Нора не позволила мне пойти на попятный; раньше я ее такой не знала. Она сказала, что, как только закончатся съемки, она примет католичество. “Их семья очень благочестивая, Дора”.
Она тоже отправила бабушке телеграмму: “Как только стану католичкой, выйду за самого лучшего в мире мужчину”.
Теперь меня каждый вечер стали преследовать телефонные звонки. Неизвестный абонент. Тяжелое дыхание, порой всхлипы, иногда она вроде пыталась что-то сказать, но, не зная что, горестно замолкала. Я унаследовала бруклинскую жену. По парку вокруг дома бродила фигура в плаще, я чувствовала на себе невидимые глаза.