Я ждала весточки от бабушки — письма, телеграммы. Ничего не приходило. Несмотря на тщетное ожидание, я продолжала надеяться, потому что знала, что она скажет. “Хватит ерундой заниматься, детка. Это все пустые бредни, возвращайся домой”. Но я уже так запуталась, что своими силами выкарабкаться не могла. Я рассказала обо всем учителю немецкого:
— Конечно, выходи за него, — посоветовал он, — выходи и разори его. С ними так и нужно. К черту буржуев.
Заманчивая перспектива. Но под силу ли мне стать Далилой?
Когда я сталкивалась на площадке с Ирландцем, он отворачивался.
И одному богу известно, где был Перигрин.
Любимая кошка Дейзи повадилась теперь спать на моем стуле. Она нутром чуяла, что бесперебойное снабжение кошачьими консервами жена Чингиса обеспечит лучше, чем жена Мельхиора. Да и не нужно было быть умнее обычной кошки, чтобы понять, что ”Сон“ провалится с треском.
Под конец мы играли уже совершенно вульгарно, механически. Даже в большей степени механически, чем вульгарно. Полная катастрофа — как роботы. Безжизненно.
Эта проклятая пытка продолжалась до пол восьмого, а потом, думаете, нам разрешили насладиться горячей ванной и горячительными напитками? Держи карман шире. Дверь распахнулась, показалась процессия с факелами, и опять эти чертовы лютнисты, разряженные, как всегда; за ними — весь английский факультет Калифорнийского университета в выпускных мантиях и привезенный по случаю хор из ста мальчиков, выводящий дискантом: “Я вепря голову несу”{104}.
Вслед за ними следовала вереница блюд времен королевы Елизаветы, их несли выбритые до синевы официанты в коротких рубашках и штанах до колен; оказалось, что банкет готовил дядюшка Тони, и не совсем по сезону — перестарался с чесноком и соусом “Маринара”. Феи толпой ринулись к бару и принялись всерьез надираться. За Саскией и Имоген пришла няня: леди А. считала, что для девочек присутствовать на помолвке отца — верх дурного тона; Имоген ушла беспрекословно, а Саския ревела и хватала отца за ногу, пока Дейзи не потеряла терпение и не прикрикнула: ”А ну, вали отсюда, малолетка! “ Саския сверкнула на нее глазами, но что она могла поделать? Ей было только двенадцать, и вдобавок — никаких прав.
Бледнолицый и красноглазый, едва держась на ногах, появился в стельку пьяный Ирландец и сунул мне свой ядовитый дар — корректуру “Голливудских элегий” с посвящением "позолоченной мушке“, подписанных, слава богу, его полным именем. Я продала их прошлой зимой на “Сотбис”, когда у нас были трудности со счетами за электричество.
— Если я мушка, — сказала я ему, — то кто тогда ты? Липучка для мух?
А потом — эх, доброе у меня сердце — я познакомила его с Еленой. Актриса театральной труппы с Восточного побережья, выпускница Брин-Мор{105}, диплом по английскому языку и “пробег” небольшой — в прошлом только один вполне пристойный любовник. Я старине Ирландцу ничего, кроме добра, не желала.
Появились журналисты в шляпах. Появились проститутки, актрисы и жены. В перчатках и жемчугах, в полном составе появилась Английская колония. Готовый сражаться с толпами лютнистов, появился джазовый ансамбль с дирижером в смокинге и с палочкой в руке — Чингис сознался, что лютнями сыт по горло. В черном костюме и фетровой шляпе появился Тони, и Нора бросилась к нему, краснея и хихикая.
В те дни, постоянно имея перед глазами отвратительный пример Ирландца, я пила довольно мало, но, когда Чингисхан вытащил из кармана ковбойских брюк коробочку и показал мне кольцо, я поняла: если сегодня не надерусь, то руки на себя наложу.
По размеру брильянт был не с “Ритц”, только с “Алгонквин”{106}. Когда мы во вспышках камер танцевали фокстрот, он торчал на моей руке, словно кастет. Мой подбородок скользил по макушке партнера, он отдавил мне все ноги, совсем не смотрел, куда ступает, — все продолжал беспомощно пялиться на Дейзи в костюме Титании, обвившуюся вокруг Мельхиора, как шкурка вокруг колбасы. Я пыталась улыбаться, но улыбка выходила кривая. Мне было не до смеха.
Не до смеха. Но не будем делать из этого трагедии; разбитое сердце — не повод для трагедии. Только безвременная смерть — трагедия. И война, которая вот-вот начнется, хоть мы еще об этом не знали. И если вы собираетесь поменять комическую маску на другую, с опущенными уголками рта, то можете закрывать лавочку, потому что участвовать в трагедии я категорически отказываюсь.
Так что это была не трагедия. Но я не могла забыть белокурого тенора и тот далекий вечер, когда мы с Норой поменялись в постели местами; я расчувствовалась. Мне показалось, что и старина Чингис тоже чувствовал, как трещит по швам его сердце; он пошатнулся, споткнулся — и я повела его по серебряному гравию, осторожно прокладывая дорогу между нависшими наперстянками, гигантскими ромашками, коварными каштанами. Чингис погладил меня по заду, но не от души; я знала, что он пожирает глазами Дейзи и жаждет мести.