Надейся на лучшее, ожидай худшего, как говаривала бабушка. Я надеялась, что, женившись на дочке любовника Дейзи, Чингис посчитает, что отыгрался; я правда на это надеялась, я всегда была к Дейзи расположена. Но на самом деле я думала, что он их раздавит.
Высоко над головами праздничной толпы парила колючая корона, указывавшая мне, где находится отец. Сама любезность, он мелькал то здесь, то там. Краем глаза я заметила Ирландца; его уводила с площадки Елена. Откуда ему было знать, что она будет играть себя в фильме о последних годах его жизни; забыла, кто играл меня. Какая-то накрашенная шлюха. Бедняге Ирландцу немного уже оставалось. Во время премьеры ”Сна“ он рухнул напротив китайского ресторана Граумана. Мотор подвел. Нора и я к тому времени уехали домой. Со словами: “Не волнуйтесь, это всего лишь сценарист”, — его отнесли в сторону, чтобы не загораживать дорогу звездам. Потом появились в печати ’Толливудские элегии“, но что толку в посмертной Пулитцеровской премии? Росс О’Флаэрти, мир праху его.
Я увидела пробравшегося на банкет без приглашения и, как всегда, голодного моего учителя немецкого. Он держал за рукав похожего на начальника типа и что-то ему горячо доказывал. Мимо пробежал Пак и ущипнул меня на ходу. Шум, дым, запах чеснока, яркие огни измотали меня. Не говоря уже о выпивке. Мимо, тесно прижимаясь к Тони, в вихре вальса пронеслась Нора — глаза прикрыты, на губах блуждает мечтательная улыбка. Сейчас меня вырвет, подумала я. Влияние Ирландца — никогда раньше на вечеринках не выворачивало.
Какое-то время я сидела в холодной, белой уборной, прислушиваясь к успокоительному звуку мерно плещущейся в бачке воды. Посмотрела в зеркало и увидела, как сверкают мои глаза, словно я наглоталась наркотиков, — как бриллианты, за которые, если честно, я и продалась. Тук, тук, колотилось сердце, потом начался озноб. Мое горестное уединение нарушила стайка блюющих эльфов, но я еще не готова была вернуться на банкет к влажным рукам Чингиса, пустому торжеству отца, глупому блаженству сестры, презрению Ирландца и цинизму моего немецкого учителя, который он называл здравым смыслом. Понимая в глубине души, что он разбирался в жизни лучше всех остальных, я была всего лишь девчонкой и не хотела ему верить; в те дни я еще не следила за новостями.
Знаете, мне стало так себя жаль, что я схоронилась подальше в искусственной лесной чаще. Стукнувшись коленкой о каплю росы, я стояла и потирала ушибленное место, как вдруг раздвинулись листья...
Спятила, решила я.
Передо мной стояла я. Я в моем костюме Душистого Горошка, абсолютная копия, будто передо мной поставили зеркало.
Сначала я подумала, что это Нора что-то затевает, но привидение приложило палец к губам, призывая меня к молчанию; я почувствовала запах ”Мицуко“ и поняла, что это копия. Ручная работа, выполненное на заказ чудо пластической хирургии.
Что она только не вытерпела! Укоротила нос, подшила сиськи, подтянула зад; потеряв от горя аппетит, избавилась от выпирающего живота. Чтобы четче обрисовались скулы, удалила задние коренные зубы. Кожу на лице ей подтянули так, что ушки оказались на макушке, но, к счастью, под париком этого видно не было. Нужно признать, получилось весьма похоже; пусть даже и не совсем на меня, призналась я, разглядев ее поближе, — больше на размытый ксерокс карандашного наброска с меня, но — бедная женщина! — из-под компактной пудры ”Макс Фактор“, как бы густо она ни была наложена, все еще проступали синяки, а шрамы на месте ушей! У-у, как больно ей, наверное, было! Притом ей еще повезло, что мы были примерно одного роста, Дейзи по сравнению с нами — карлица.
Передо мной стояла бывшая г-жа Хан, любящая своего мужа так сильно, что была готова превратиться ради него в грубое подобие его возлюбленной.
— Сколько вы хотите? — спросила она.
— Сколько я хочу за что?
— За моего мужа.
Губы ее дрожали, веки подергивались. Так переживать из-за мужика! Мое сентиментальное сердце растаяло при виде этой зануды. Поверите ли, она действительно его любила.
Вдруг, заглушая все остальные звуки банкета, раздался оглушительный крик — Чингис призывал меня по громкоговорителю: