-Дора! ДОРА!!!
Хором заиграли лютни, но — что это, боже мой! — “Свадебный марш”. Ее лицо сморщилось бы, если б могло, но оно было слишком туго подтянуто.
— Я думала, это помолвка, а не свадьба, — застонала она.
— Я тоже, — сказала я.
Меня обуяла паника. Недолго думая, я сорвала с пальца брильянтовый кастет, словно он жег мне руку:
— На. Надевай на палец, быстрее. Иди, выходи за него ты. Ну, поторапливайся. Ты же уже это делала, верно? Только я бы на твоем месте быстренько разыскала где-нибудь фату.
Думаю, она мне вначале не поверила; она продолжала крутить кольцо в своих морщинистых руках с пятнами на тыльной стороне — с руками косметика ничего поделать не может, но у нас не было времени искать ей перчатки, оставалось надеяться, что он не заметит, пока не будет поздно. Она смотрела на меня очень странно; сначала я не могла понять, в чем дело, но потом сообразила — лицо у нее было как бы и не свое — она мне улыбалась.
-ДОРА!!!
От шквала децибел хрустальные капли росы вокруг нас дрогнули и зазвенели. Она быстро чмокнула меня в щеку. А потом пулей унеслась — никогда не видела, чтобы женщина так быстро бегала — ни спасибо, ни прощай, — усвистала, пока я не передумала. Так закончилось мое самое близкое знакомство с семейным счастьем, благодарю покорно.
Решив переодеться на время во что-нибудь неприметное — потому что в данной ситуации трех сестренок Шанс было бы уже многовато, — я стала пробираться к выходу и вдруг растянулась плашмя, споткнувшись о Задиру.
Изнемогший от терзаний, забыв, наконец, об унижениях и невзгодах последних месяцев, Задира спал как убитый, и ослиная голова ему сейчас явно была не нужна. Еще я забрала его брюки-гольф и пиджак, неумышленно обнажив при этом на его торсе все розовые участки Британской Империи, включая многобожцев, чад тьмы{107}. Мне претило выставлять нашу нацию напоказ в таком непотребном виде, поэтому, закатив его под фальшивый куст, я собрала охапку фальшивых листьев и прикрыла бедолагу, как могла. Пока я это делала, у меня появилось чувство, будто что-то заканчивается, но думать о том, что именно, не было времени.
В свое время мне часто приходилось менять костюмы на лету — за кулисами, в пантомиме, в ревю, но с такой скоростью я не переодевалась никогда. Так вот и получилось, что я пришла на собственную свадьбу в костюме ткача Задиры, в брюках-гольф и с ослиной головой. Я ощутила комичность ситуации. В конце концов, не каждый день приходится наблюдать со стороны собственное бракосочетание.
Я смешалась с толпящимися вокруг невест феями, гоблинами, духами, мышами, кроликами, барсуками и т. д. и т. п., а те, похоже, растерялись, даже расстроились от стремительности совершающегося бракосочетания и возбужденно переговаривались друг с другом, в то время как их женихи сновали туда-сюда, убирая растительность, стараясь придать месту хоть какое-то подобие церкви и расставляя вокруг лилии, метелки перекати-поля и атласные банты. Из костюмерной прибежали девушки со свадебными фатами и венками из флердоранжа, началась примерка; трое женихов в это время, беспокойно прочищая горло, сгрудились мужской компанией и вытащили сигары.
Но тут произошел сбой. Неизвестно откуда, может, из люка в полу, внезапно, как гром среди ясного неба, появилась маленькая старушонка, которую я до этого ни разу не видела. Тони от потрясения потерял дар речи. На ней было длинное черное пальто и большая черная вуаль; бросившись Тони на шею, она обхватила его руками, и оба разразились потоком слез и восклицаний на итальянском языке. На секунду ослабив хватку, старушка бросила на Нору свирепый взгляд, затем возобновила трескотню; Нора покраснела и закрыла лицо вуалью. Затем мама Тони, ибо это была она — только что приехала на поезде из Маленькой Италии, — отступила на шаг и начала горячо убеждать его в чем-то. Дейзи тем временем украдкой приложилась к серебряной фляжке, а фальшивая Дора, ловко завернувшись в самую непрозрачную фату, скромно примостилась на капельке росы, выжидая.
Опять ударили лютни, на этот раз почему-то мотив “Ранчо в прерии”.
Цок-цок, цок-цок, цок-цок.
Осторожно пробираясь между устилающими пол обломками, на площадке появилась самая большая из всех, кого мне приходилось видеть, белая лошадь, а на ней верхом — самый большой ковбой в гигантской дурацкой белой шляпе и клетчатой рубашке с серебряной звездой на отвороте. Завидев ковбоя, Чингисхан от радости обхватил себя руками; Мельхиор позеленел. Мама Тони бранила его уже так неистово, что он даже не взглянул на ковбоя, но все остальные разразились хохотом, засвистели и зааплодировали; и я тоже завопила с ними хором и затопала копытами.