— Извините, опоздал, — сказал он. — Заскочил к приятелю в Гантер-гроув, но всего минут на двадцать.
И еще подмигнул, распутник.
Загорелый до черноты под бразильским солнцем, Перри нисколько не уменьшился в размере, а по его внешности никто бы не догадался ни что ему перевалило за шестьдесят, ни что его брат-близнец нынче репетирует заглавную роль в “Лире” Ни одного седого волоса в рыжей шевелюре, ни морщинки среди веснушек, и сам он такой же непоседа и жизнелюб, как и в день нашего знакомства. Ему, само собой, опять подфартило, он нашел нефть.
Да-да. Нефть. На том иссушенном, заросшем чахлой порослью клочке пустыни в Хазарде, штат Техас, купленном им на голливудские деньги из сентиментальных побуждений. Нефть. Он опять невероятно разбогател, и я с удовольствием заметила, что багажник “Бентли” забит банками, пакетами и бутылками из Рио, Парижа и Нью-Йорка, потому что в Брикстоне тогда на неделю все еще полагался маленький кусочек бекона, квадратик масла, и всё — мы еще жили по карточкам.
Я нутром чуяла, что еще до вечера не миновать слез, и мы с Норой постучали по дереву, потому что не желали зла ни старому плуту, ни леди А., особенно — в такой день, но, честно говоря, другой исход трудно было представить.
Естественно, в глубине души мы всегда знали, что он их отец. Мы пытались делать вид, что это не так. Я завидовала им до жути, но что поделаешь. Биология. Против спермы не попрешь. Не уверена, знал ли это Мельхиор. Если “его” дочки и уродились рыжими, так и у его матери были рыжие волосы, да и кто подумал бы такое про леди А. — живое воплощение жены Цезаря? Возможно, сами барышни чуяли неладное, и это их беспокоило; при большом желании этим можно объяснить все их пакости, хотя, знай вы их лично, великодушия бы у вас поубавилось.
На подъезде к Тре-Бриджез он стал понемногу отходить и рассказал нам о Бразилии. Его новое увлечение — джунгли и их обитатели. Он собирался прочесть в Королевском обществе лекцию об открытых им в джунглях бабочках, а после лекции сразу же ехать обратно и открыть что-нибудь еще. — Я намерен, — напыщенно заявил он, — посвятить остаток моей жизни чешуекрылым.
Подняв брови, мы переглянулись. Очередной заскок. Как фокусы. Как кино. Нефть. Шпионаж. На сколько хватит его увлечения джунглями? Откуда нам было знать, что на этот раз небытие настигнет его раньше, чем скука.
На кухне, как выяснилось, распоряжалась Саския. Она той зимой вместе со своей закадычной подружкой в вельветовых штанах впервые появилась на подмостках — ведьмой в поставленном ее отцом “Макбете”, но оказалось, что содержимое котла привлекало ее больше, чем театральная карьера, и так вышло, что, пока Саския гремела посудой, роль Корделии для Мельхиорова Лира получила ее лучшая подруга — золотая медалистка Королевской академии драматического искусства.
А она стала знаменитым шеф-поваром в телепрограмме. Включая телевизор, я каждый раз натыкаюсь на нее и вижу, как она что-то потрошит, сдирает кожу, набрасывается со своим мясницким ножом на какой-нибудь ни в чем не повинный кусочек.
Старую Няню прогнали с кухни; праздничный обед — жареную утку с зеленым горошком — готовила сама Саския, а леди А., несмотря на полное отсутствие в силу принадлежности к своему классу и поколению какого-либо кулинарного опыта, тем не менее неумело пыталась хоть как-то помочь, потому что это же был их день рожденья. Старая Няня тем временем расположилась в шезлонге в саду с номером “Татлера” — для нее это был праздник, потому что потом ей придется двигать ходулями и подавать гостям обед. Даже Имоген зашевелилась, она накрывала стол в саду, ибо по случаю хорошей погоды было решено обедать на открытом воздухе, и, чтобы салфетки не унесло ветром, Имоген прижимала их камешками. Цвели старые добрые розы и знаменитая белая сирень леди А., о которой однажды писали в журнале “Деревенская жизнь”; посредине накрахмаленной белой скатерти стояла стеклянная ваза с букетом гвоздик.
Подъезжая, я заметила припаркованный “Роллс-Ройс”, и меня вновь обуяла неудобоваримая мешанина испытываемых каждый раз при встрече с ним эмоций — радость, ужас, упадок духа, томление любви. А тут еще эта белая сирень. Этот запах. Я чувствовала, как мое сердце сжимает невидимая рука.
Седина на висках; по сравнению с братом наш отец состарился более заметно, но очень элегантно. Сначала, несмотря на бравую улыбку леди А., все обращались друг с другом очень скованно, но Перри раскупорил бутылку, и, перед тем как сесть за стол, мы выпили “за девочек!”; несмотря на взаимную неприязнь, я присоединилась к остальным, Нора — тоже, потому что — какая-никакая, странная и случайная — это была наша семья, и другой у нас не было. После второй бутылки все слегка оттаяли.