Опустившись в стоящее у огня кресло, она в сотый раз попыталась точно вспомнить, что Амадео сказал ей в ту ночь, когда привез сюда. Неужели он действительно сказал, что она принесла ему счастье? Может быть, ей приснилось, что он говорил о ребенке как о своем? За те несколько дней, что они провели вместе, Амадео больше об этом не упоминал, но Шаннон охватило тяжелое подозрение, что внезапно проснувшееся в нем чувство долга связано с ошибочным мнением, что ребенок от него.
Когда Амадео приехал, Шаннон встретила его в холле.
— Шанита! — сказал Амадео, увидев ее, и поспешил навстречу, раскрыв объятия. — Я так рад, что вижу тебя, это прекрасно.
Радость его была заразительна. Амадео вносил в ее тихое существование оживление, которого так недоставало.
За чаем, поданным в библиотеке, он преподнес Шаннон кучу подарков, потребовав, чтобы она сразу открыла их.
Увидев яркие вязаные варежки и пинетки из Перу, такие маленькие, что не налезли бы даже на куклу, Шаннон откинула назад голову и весело расхохоталась.
— Давай, открывай следующий.
— О, просто замечательно! — воскликнула она, увидев с полдесятка покрытых искусной вышивкой детских ночных рубашек из Бразилии.
— Значит, тебе нравится? — сказал Амадео, и его лицо озарилось улыбкой.
— Очень нравится! — К глазам Шаннон подступили слезы. Впервые ребенок стал для нее чем-то реальным — живым младенцем с руками и ногами, глазами и ушами.
— Во всем мире полно магазинов, которые продают детскую одежду. До сих я этого не замечал. Я получил массу удовольствия, когда все это выбирал, — сказал Амадео, протягивая руку к следующему пакету.
— Откуда это? — воскликнула Шаннон, развернув серебряную погремушку с бирюзовыми бусинками.
— Купил ее в Колумбии.
— Спасибо за все, Амадео, — сказала она, собирая в кучу ярко раскрашенную бумагу.
— Я так рад, что вернулся, — сказал Амадео, усаживаясь перед огнем. На мгновение его глаза встретились с глазами Шаннон, но Амадео постарался не выдать своих чувств. Сейчас его вполне удовлетворяли те простые отношения, которые установились между ними. Опустив руку в карман, Амадео дотронулся до маленькой коробочки с кольцом с бриллиантами и большим колумбийским изумрудом. В этот уик-энд он найдет подходящий момент, чтобы подарить его Шаннон и попросить стать его женой.
На следующий день они гуляли в парке, около озера. Увитый виноградными лозами замок был окутан туманом, золотистым, как вино. Шаннон казалось, что все заботы исчезли. Вслед за Амадео она подошла к небольшому стаду красных оленей, недоверчиво посматривавших на людей.
— Амадео, — начала Шаннон, — я должна с тобой кое-что обсудить. Думаю, мне пора возвращаться в Париж. Благодаря тебе я чувствую себя намного лучше и вполне могу справляться сама. Нужно продать дом, что я купила в Сейяне, и начать распутывать свои дела…
— Querida, о чем ты говоришь? — В смятении Амадео положил руку ей на плечо.
— Ты был более чем добр ко мне, и я благодарю тебя от всего сердца, но могу теперь полагаться на себя. Правда.
— Вежливость не позволяет тебе сказать, Шаннон, что ты все еще не можешь простить меня. Я зря до сих пор не затрагивал этой темы, и я прошу прощения. Я все время мучился из-за своего поведения в ту ночь на борту «Карисмы».
Шаннон посмотрела на него с удивлением:
— Так вот ты о чем думаешь? Нет, нет, Амадео. Я уже забыла об этом. С той поры случилось так много событий, что это больше не имеет значения.
— Для меня имеет. Если дело не в этом, то в чем? — Амадео почувствовал, что все, чего он хотел, начинает от него ускользать. Заготовленное объяснение в любви замерло на устах. — А как же наш ребенок, querida? Я хочу заботиться о тебе. Это мое право отца, несмотря на твои чувства ко мне.
Шаннон в ужасе закрыла глаза. Ее подозрения оправдались.
— Амадео, ребенок не твой. Его отец — тот, кого я знала еще с Австралии. После того как я ушла от тебя, мы провели вместе неделю в Ницце. Раньше я никогда не говорила тебе о нем, потому что была уверена, что мы никогда больше не увидимся, но тут мы случайно встретились. Несмотря на все, что случилось, мне кажется, я все еще люблю его. Так что, как видишь, — продолжала она, — это будет неправильно. Я не могу больше пользоваться твоим великодушием.