И вот это, пожалуй, больше всего омрачало уход из жизни – эта боль, которую приходится доставлять близким и любящим тебя людям своей болезнью. Если бы можно было, по крайней мере, объяснить им, что все в порядке, что ты больше не боишься смерти и даже, наоборот, ждешь ее – но это лишь расстроило бы их еще больше.
А как было бы замечательно, если бы он умер от удара две недели назад. Тогда Жозефу не пришлось бы дремать в кресле, а мама не была бы такой усталой. Смерть примиряет. Это надежда изматывает, отбирает последние силы. А после смерти остается только грусть – мать никогда не сможет избавиться от нее, – но зато становится легче. Живые возвращаются к оставленным делам, хлопотам, сожалениям, они едят, смеются. А мертвые так и остаются просто самими собой.
Что ж, ждать уже осталось недолго. Скоро он умрет и перестанет отравлять существование окружающим. Может быть, даже сегодня… Даже его глупое сердце, наверное, уже осознало то, что продолжать бесполезно. Теперь останется пройти через агонию, и все будет кончено. Говорят, в агонии человек начинает хрипеть… В этот мир мы приходим с криком, а уходим из него хрипя… Как унизительно! Но ведь болезнь – это тоже не что иное, как унижение!
В любом случае ничто больше не имело значения. Даже тщеславию наступает конец. Он больше не боялся смерти. Фамильярность, даже в отношениях со смертью, далеко не всегда означает бесцеремонность. Просто хочется поладить с нею, вот и все… Он был готов уйти.
Он примирился с Богом. Прежде всего чтобы порадовать мать – ведь она так долго молилась об этом. А еще потому, что человек, находясь при смерти, начинает понимать многое из того, что ему не дано было понять раньше. Душа жаждала мира и надежды гораздо больше, чем истины. Рассудительность начинала утомлять. К тому же она лишала жизнь поэзии. Болтала много и не по делу, не объясняла ничего из того, что действительно важно. И уж конечно, от нее не было никакого проку, когда человек корчится от боли и находится при смерти. Пытаться найти всему рациональное объяснение – это все равно что стоять на цыпочках. Это хорошо только когда ты молод, полон задора и жизненных сил, но вот когда человек устал и находится при смерти, ему куда нужнее широкая и уютная постель веры. Нужна рука, которая помогла бы пройти через это.
И вот в один из вечеров после обеда, за неделю до того, как с ним случился удар, когда мать удалилась к себе, Анри и аббат Сула вышли на террасу. Тогда он сказал:
– Господин аббат, выслушайте меня. Я хочу исповедаться.
Стоял теплый летний вечер, в лунном свете тополя походили на огромные фонтаны. И тогда же, под стрекотание сверчков, он рассказал все о своей прежней греховной одинокой жизни. О «Мулен Руж», бистро, борделях – все. И странное дело, звучало это весьма тривиально – и даже не слишком греховно.
Анри забылся чутким, беспокойным сном. Когда он снова проснулся, уже наступил рассвет и небо сделалось розовым. Ночь ушла, забрав с собой все звезды.
Где-то прокукарекал петух, и Жозеф заворочался в своем кресле, протер кулаками глаза и взглянул на улыбавшегося ему Анри.
– С добрым утром, Жозеф. Ну как, хорошо выспался?
– Боюсь, я действительно задремал, месье Анри. Я не хотел, но…
– Ты устал. Я знаю. Все в этом доме устали. Пойди на кухню и налей себе кофе. Это поможет тебе взбодриться.
– Чуть позже. Кухарка еще не поднялась. Еще очень рано. А вы давно проснулись?
– Несколько минут назад. Помоги мне сесть и подай очки.
Старый кучер осторожно приподнял Анри, усаживая его на кровати, и протянул ему пенсне.
– Я сам управлюсь. Ведь одна рука-то еще действует.
– Месье Анри, может быть, я все-таки закрою окно?
Анри усмехнулся.
– Ты совсем не изменился. Помнишь, ты когда-то будил меня в школу по утрам, а я делал вид, что храплю? Подойди сюда, – прошептал он. – Присядь на краешек кровати. Мне нужно с тобой поговорить.
– Месье Анри, пожалуйста, не надо. Доктор говорит…
– Тсс! Я хочу поговорить с тобой, пока еще могу разговаривать. Наклонись поближе. – Запавшие глаза Анри нежно разглядывали морщинистое усталое лицо. – Во-первых, я хочу поблагодарить тебя за все, что ты сделал… Тсс! Не перебивай меня. Естественно, ты знаешь, что здесь о тебе будут заботиться до конца жизни, но мне хотелось бы подарить тебе что-нибудь на память, и единственное, что я смог придумать, – так это мои часы и портсигар. Я знаю, что ты не куришь, но просто возьми их на память обо мне, ладно?
Глаза его закрылись, а голос понизился до шепота.