– Это лорд Рутерфорд, мисс, – сказал услужливый молодой человек.
– Да, я знаю. А этот красавчик – кто он?
– А, это его сын, Алекс, мисс, юный виконт Саммерфилд. Они часто останавливаются в «Шеферде». Друзья Стратфордов, мисс.
Она вопросительно взглянула на него.
– Лоуренса Стратфорда, мисс, – пояснил молодой человек, взял ее за руку и повел вперед. – Великого археолога, того самого, который нашел усыпальницу Рамзеса.
– Надо же, – пробормотала Клеопатра. – Пожалуйста, говорите помедленнее.
– Того самого, который нашел мумию, мисс, мумию Рамзеса Проклятого.
– Рамзеса Проклятого?
– Да, мисс. Это целая история, мисс. – Он указал на длинный инкрустированный стол, который она поначалу приняла за алтарь. – Здесь портье, мисс. Чем еще я могу вам помочь?
Клеопатра весело улыбнулась.
– Спасибо, ничем, – сказала она. – Все и так замечательно. Просто отлично!
Молодой человек одарил ее проникновенным взглядом – такие же взгляды кидали на нее все присутствующие здесь мужчины. Любезным жестом он снова направил ее к стойке портье.
Эллиот вошел в зал одновременно с Питфилдом. Он понимал, что говорит слишком быстро, слишком горячо и довольно странные вещи, но ничего не мог с собой поделать.
Надо вытащить отсюда Алекса. Если возможно, увезти и Джулию. Он был способен думать только об этом. О Рэндольфе можно позаботиться позже.
– Ни один из нас не имеет ни малейшего отношения к этому делу, – закончил он свою длинную речь. – Им должны разрешить вернуться домой. Я могу остаться здесь, если это так уж необходимо, но мой сын должен уехать.
Джеральд внимательно выслушал его. На десять лет старше Эллиота, пузатый, убеленный сединами, он работал как заводной с утра до ночи, чтобы его семья имела возможность пользоваться всеми благами жизни в колонии.
– Разумеется, – сочувственно ответил он. – Подожди-ка, вижу, появился Уинтроп. А с ним еще двое.
– Я не могу разговаривать с ним! – покачал головой Эллиот. – Ради бога, только не сейчас.
– Ладно, я сам попробую все уладить.
Как они изумились, когда она заплатила им вперед, выложив целую кипу странных денег, которые они называют «фунтами», – несмотря на то что эти бумажки почти ничего не весят.
Они сказали, что коридорные отнесут в ее номер все коробки. И конечно же, здесь много поваров, которые работают круглосуточно, так что она может есть, сколько захочет и что захочет; направо находится ресторан, а при желании можно заказать еду прямо в номер. Что касается парикмахера, эта дама придет завтра и уложит ее волосы в высокую прическу.
– Отлично. Благодарю вас!
Клеопатра опустила ключ в атласную сумочку. Номер двести один можно будет найти чуть позже. Она бросилась к двери в ту гостиную, куда ушел лорд Рутерфорд. Он сидел в одиночестве и пил. Ее он не заметил.
Снаружи на просторной террасе она увидела его сына, Алекса он стоял, прислонившись к белой колонне, – какой же красавец! – и шептался с каким-то темнокожим египтянином. Потом египтянин вернулся в отель. Юноша казался растерянным.
Клеопатра тут же подошла к нему. Подкравшись незаметно, остановилась в шаге от него и стала разглядывать тонкие черты лица. Да, очень красив. Конечно, и сам лорд Рутерфорд очень даже обаятельный мужчина, но этот так молод, кожа у него нежная, как лепестки роз, и при этом он высок, тонок в талии, широкоплеч. И какие ясные у него глаза, какой доверчивый взгляд! Ну вот, теперь и он заметил ее.
– Юный виконт Саммерфилд, – произнесла она. – Мне сказали, вы сын лорда Рутерфорда?
Лицо его просияло улыбкой.
– Да, я Алекс Саварелл. Простите, не помню, чтобы я имел честь…
– Я голодна, виконт Саммерфилд. Не будете ли вы любезны проводить меня до ресторана этого отеля? Мне бы хотелось немного поесть.
– Буду очень рад. Какой приятный сюрприз!
Он согнул руку в локте и учтиво поклонился. Клеопатра взяла его под руку. О, он ей очень нравится: никакой стеснительности. Он провел ее снова по тому же многолюдному центральному залу, мимо темной гостиной, где пил его отец и ввел в просторное помещение с высоким позолоченным потолком.
По краям зала стояли столики, накрытые скатертями. В центре танцевали пары: мужчины в строгих костюмах и женщины в пышных юбках, похожих на яркие распустившиеся цветы. А музыка! Какая прекрасная музыка – правда, громкая: даже уши болят. Гораздо лучше, чем в музыкальном ящике. И такая печальная!