Их глаза на миг встретились, и Эллиот вновь отвернулся к огню. «И это тот человек, которым я однажды увлекся, – подумал он, – которого ласкал с нежностью и страстью, которого любил когда-то. Теперь он дошел до ручки, совсем дошел». Говорят, что месть сладка, но это не так.
– П-послушай, – сказал Генри, заикаясь, – все это можно как-то объяснить. Но каким бы ни было объяснение, тварь надо остановить. Возможно, она околдовала Джулию.
– Понимаю.
– Нет, ты не понимаешь. Ты думаешь, я сошел с ума. И ты презираешь меня. Всегда презирал.
– Нет, не всегда.
Они опять посмотрели друг на друга. Теперь лицо Генри блестело от пота, губы дрожали. Он первым отвел глаза.
«Совсем отчаялся, – подумал Эллиот. – От себя никуда не спрячешься, вот в чем дело».
– Можешь думать обо мне все, что угодно, – сказал Генри. – Но я больше не буду ночевать в том доме. Я велел перевезти свои вещи в клуб.
– Нельзя оставлять Джулию одну. Это неправильно. А поскольку официальной помолвки у них с Алексом не было, я не имею права вмешиваться в ее жизнь.
– Так уж и не можешь! А какого черта я не могу делать то, что хочу? Я сказал: там я жить не буду!
Эллиот понял, что Генри собирается уходить. Он услышал, как звякнул стакан о мраморную крышку бара. Он услышал, как затихают тяжелые шаги Генри. Он остался один.
Эллиот откинулся на спинку кресла, обитого узорчатой тканью. Послышался резкий стук – входная дверь захлопнулась.
Он попытался вспомнить все по порядку и обдумать. Генри пришел сюда потому, что Рэндольф ему не поверил. Странно, даже такой чокнутый и отчаявшийся человек, как Генри, вряд ли мог сочинить столь странную историю. Ерунда какая-то.
– Любовник Клеопатры, – прошептал Эллиот, – страж царского дома Египта Рамзес Бессмертный. Рамзес Проклятый.
Ему захотелось повидаться с Самиром, поговорить с ним. Конечно же, эта история смехотворна, но все же… Нет, дело в том, что Генри деградирует гораздо быстрее, чем можно было ожидать. А вот об этом Самиру знать вовсе не обязательно.
Эллиот достал карманные часы. Так и есть, еще очень рано.
До назначенных на этот день визитов остается уйма времени. Если бы он только мог самостоятельно выбраться из кресла!
Эллиот уже заворочался, устанавливая трость поустойчивее на плитке возле камина, когда услышал легкие шаги жены. Он снова погрузился в кресло, чувствуя облегчение оттого, что на какое-то время боль затихнет, и взглянул на Эдит.
Она всегда ему нравилась, а теперь, когда половина жизни уже прожита, он понял, что по-настоящему любит ее. Женщина безупречной порядочности и скромного очарования, в его глазах она не имела возраста, возможно, из-за того, что как: женщина никогда его не привлекала. Она была на двенадцать лет старше, а значит, старее, и это расстраивало его, поскольку он сам боялся старости, боялся потерять Эдит.
Он всегда восхищался ею, наслаждался ее обществом и всегда отчаянно нуждался в ее деньгах. Эдит никогда не придавала этому значения. Она ценила его обаяние, его светские связи и прощала ему его эксцентричные выходки.
Она знала, что живет он не по общепринятым правилам, что он, образно выражаясь, «паршивая овца в стаде», она не испытывала симпатий ни к его взглядам на жизнь, ни к его друзьям или врагам. Она просто не зацикливалась на нем. Казалось, ее счастье не зависело от его счастья, она просто была благодарна, что он выдерживает все тяготы светского общения и не сбегает, подобно Лоуренсу Стратфорду, в Египет.
Сейчас Эллиот стал настолько беспомощным из-за своего артрита, что уже не мог изменять ей, как в молодости. Иногда он спрашивал себя, радовал ли ее этот факт или, наоборот, раздражал, но не мог найти ответа. Они все еще делили супружеское ложе и, скорее всего, будут делить его и дальше, хотя оба не испытывали в этом ни малейшей потребности. Правда, в последнее время он понял, что целиком зависит от Эдит и очень сильно к ней привязан.
Эллиот был рад, что она дома. Ее присутствие смягчало боль от утраты Лоуренса Разумеется, он должен как можно скорее выкупить ее бриллиантовое ожерелье. Рэндольф дал слово вернуть деньги, занятые под эту вещицу, завтра утром, и это было для Эллиота огромным облегчением.
Сегодня Эдит в своем новом парижском костюме из зеленой шерсти казалась ему особенно милой. Она выглядела благородно, даже ее седина – пышные серебристые волосы – смотрелась очаровательно на фоне строгой одежды и отсутствия драгоценностей. Эдит никогда, разве что кроме выходов в свет, не носила бриллианты, и Эллиот время от времени их закладывал. Он гордился тем, что в столь преклонные годы она все еще красива и привлекательна. Как ни странно, люди ее любили даже больше, чем самого Эллиота.