Потом он почитал Плутарха. Лжец! Как: посмел этот ублюдок заявить, что Клеопатра пыталась соблазнить Октавиана, своего завоевателя?! Что за чудовищная идея! Читая Плутарха, царь вспомнил о стариках, которые, собираясь группками на площадях, делятся сплетнями. Никакого уважения к истории.
Но довольно. Зачем думать об этом? Внезапно он ощутил какое-то беспокойство. Почему? Что его пугало?
Нет, не чудеса двадцатого столетия, о которых он сегодня узнал; не грубый, примитивный английский язык, которым он овладел еще до полудня; не время, которое прошло с тех пор, как он в последний раз закрыл глаза. Его беспокоило другое: каким образом его тело постоянно восстанавливает само себя? Почему так стремительно заживают раны, почему так быстро перестали болеть измученные неудобной обувью ноги, почему он совсем не пьянеет от бренди?
Это беспокоило Рамзеса потому, что впервые за всю свою долгую жизнь он задумался над тем, что его сердце и разум вряд ли способны регенерировать с такой же скоростью. Неужели душевная боль проходит так же быстро, как физическая?
Невозможно. Но тогда почему же он не забился в истерике во время прогулки по Британскому музею? Бесстрастный и молчаливый, он бродил среди мумий, саркофагов и рукописей, украденных у египетских династий еще в то время, когда он удалился из Александрии в свою усыпальницу в египетских горах. Вот Самир страдал, прекрасный бронзовокожий Самир, с такими же черными, как: у Рамзеса, глазами. Знаменитые египетские глаза. Прошли века, но глаза не изменились. Самир его дитя.
Нельзя сказать, что воспоминания умерли, – нет, они еще живы. Рамзесу казалось, что только вчера он наблюдал за тем, как они выносят гроб Клеопатры из мавзолея и несут его к римскому кладбищу возле моря. Он снова чувствовал запах моря. Он слышал стенания плакальщиц. Он ощущал сквозь тонкие подошвы сандалий жар раскаленных камней.
Она просила, чтобы ее похоронили рядом с Марком Антонием. Так и было сделано. Он стоял в толпе, обычный простолюдин, и слушал завывания плакальщиц «Наша великая царица умерла».
Он умирал от горя. Так почему же сейчас он не плачет? Он сидел в библиотеке и смотрел на мраморный бюст, но не чувствовал никакой боли.
– Клеопатра, – прошептал он. Потом вызвал в памяти другой ее образ – не зрелой умирающей женщины, а той девчонки, которая разбудила его: «Просыпайся, Рамзес Великий! Тебя призывает царица Египта Выйди из своего глубокого сна и стань моим советником в дни бедствий».
Нет, он не чувствовал ни радости, ни боли.
Значит, этот эликсир не прекращает своей работы и по-прежнему бежит по венам, лишая его способности испытывать страдания? Или дело в чем-то другом, о чем он давно подозревал во сне он каким-то образом чувствовал течение времени. Каким-то образом во время сна, в бессознательном состоянии, он уходил от тех вещей, которые могли ранить его; а его сны были всего лишь знаком того, что мозг не умер, а просто спит во тьме и молчании. Вот почему он не ударился в панику, когда к нему прикоснулся первый луч солнца: он знал, сколько времени проспал.
А может, двадцатый век настолько поразил его, что воспоминания потеряли былую эмоциональную силу? Когда-нибудь боль вернется и он будет рыдать как безумный – оттого что не может обнять красоту, которую некогда видел.
Была минута в Музее восковых фигур, да, была, когда он увидел это жалкое, вульгарное подобие Клеопатры, а рядом с ней нелепого бесцветного Антония, когда он почувствовал что-то вроде страха. И под влиянием этого страха бросился на шумные улицы Лондона. Он снова услышал крик Клеопатры: «Рамзес, Антоний умирает! Дай ему эликсир! Рамзес!» Казалось, что голос зовет откуда-то извне, и не в его силах заглушить этот крик. И ему стало страшно: настолько живой представилась ему Клеопатра. И сердце царя забилось с такой силой, с какой паровые молоты разбивают асфальт на лондонских мостовых. Сердцебиение. Но не боль.
Какое ему дело до того, что восковая статуя так обесценила ее красоту? В конце концов, собственные статуи его нисколько не раздражали; он преспокойно стоял рядом с одной из них в лучах жаркого солнца и болтал с рабочим, возводившим ее! Никто не ожидал, что массовое искусство будет иметь дело с человеком во плоти, до тех пор пока римляне не начали заполнять свои сады собственными изображениями, подробными до отвращения – до самой мелкой бородавки на лице.
Клеопатра не была римлянкой. Клеопатра была гречанкой и египтянкой. Но самое ужасное в том, что у этих современных людей из двадцатого столетия совершенно ложное представление о Клеопатре. Она почему-то стала символом распущенности, тогда как на самом деле обладала множеством самых разнообразных талантов. Они заклеймили ее за один легкомысленный шаг, а все остальное забыли.