Когда его отрицающий реальность мозг наконец принял тот факт, что она мертва, его психика не выдержала и дала трещину, подкосившую всю нервную систему. Его разум отключился, но он оставался в сознании, просто не мог отвечать за свои действия. Свернувшись подле нее, он разрыдался, резко всхлипывая от спазмов в грудной клетке.
Как все могло так измениться в один вечер. В один чертов вечер. Почему я снова все испортил. Только на этот раз все хуже. Нет никакой надежды. Она навсегда умерла.
Гомон обвинительных голосов вскоре превратился в белый шум. Стало так тихо. Наконец, они умолкли, и наступила блаженная тишина. Он слышал только собственное прерывистое дыхание, напрасно прислушиваясь к телу девушки, прижимаясь к ее боку головой.
Решив еще раз осмотреть перелом, он аккуратно вынул ее руки из рукавов светло-зеленой ветровки, запятнанной кровью, снял ее и отложил в сторону. Склонившись, он осмотрел посиневшее место перелома с открытой раной, находя это зрелище не из приятных. Кровь теперь отпечаталась на наволочке. Все, что его волновало: было ли ей больно или она даже не успела ничего понять. Она умерла, слушая музыку. Должно быть, это не самая ужасная смерть.
Он понял, для чего принес к себе. Чтобы попрощаться. В последний раз насладиться ее присутствием, наполнить легкие ароматом ее кожи, сохранить текстуру ее пока не остывшей кожи на кончиках пальцев, чтобы она отпечаталась на них до конца его недолгих дней.
Разве он сможет пытаться жить дальше, зная, что стал причиной гибели своей любимой? Смешно. Ответ был очевиден.
Глядя в ее безмятежное лицо и приоткрытые в предсмертном вздохе губы, снова ощутил подкатывающую к горлу истерику. В носу защипало, и он сделал глубокий вдох ртом. Пустота в груди разрасталась, убивая все живое и заполняя пространство болючими язвами. Невыносимо тяжело переваривать мысль о ее смерти. Казалось, все, что было в его жизни до нее, было окрашено траурным цветом потерь. А ее солнечное появление ознаменовало начало нового этапа, когда любые потери были исключены. Это было невозможно представить, что именно она, его надежда, следующей ушла из его жизни.
Все эти дни она была так рядом, но при этом непреодолимо далеко. Она выстроила между ними стену и укрепила все подступы к себе глубокими рвами. Ради чего все это было? Хотелось спросить ее, глядя в большие зеленые глаза.
Теперь ты настолько далеко, где я до тебя точно никогда не дотянусь. Ты этого хотела? Теперь ты довольна?
Когда гнев с себя переключился на нее, он почувствовал себя еще хуже, чем до этого. Его затошнило от ненависти и отвращения к себе.
Прогоняя все мысли, сконцентрировался на главном. Попрощаться с ее телом, отпустить ее душу, чтобы встретиться в другом мире после смерти.
Нет смысла думать о том, кто из них был прав. Уже ничего не имеет значения.
На город опустилась тьма, и он едва четко различал лежащую на темном пледе девушку. Но свет включать, даже самый малый, не хотелось. Паранойя опасалась, что хоть кто-то, что на такой высоте сомнительно, узнает через панорамные окна, что у него в спальне тело умершей девушки. Он стащил из-под нее плед, чтобы она лежала на белом постельном.
У них было так мало времени. Они так много не успели сделать, сказать. Пожить вместе. Они только встретили друг друга и потеряли. Разве это справедливо? В этой жизни хоть что-то возможно обрести, или она обречена только на вечные страдания и поиск выхода из этой реальности? Казалось, этот мир настоящий ад, а самоубийцы не трусы, а осмелившиеся отправиться на поиск лучшего существования, чтобы не оставаться в клетке, всю жизнь угнетаясь и подстраиваясь под продиктованные кем-то правила.
Коснувшись ее мягкой щеки, испытал трепет, наконец ощутив холодный бархат, истосковавшись по этому чувству. Наклонившись, он поцеловал ее, нежно касаясь губами, обветренными и потрескавшимися до кровавых корок. Она бы мило смутилась и улыбнулась, если бы была живой. Ее улыбка была самой вкусной, насыщающей счастьем каждую клеточку тела. Внутри приятно затрепетало, и он обнял ладонью ее лицо, упиваясь остатками едва теплого солнечного света.
Хотя она еще не остыла, как обычно была холодна. От плеч и коротких рукавов футболки провел практически невесомую линию до длинных пальцев. Переплетая их, заключил ее ладонь в замок, с закрытыми глазами воображая, как этим жестом согрел бы ее вечно ледяную кожу.