К ночи в опустевшем офисе Эспайр практически во всей высотке был выключен свет, за исключением фойе и кабинета Президента, да и то в них горели лишь тусклые лампочки, сберегающие потребление электричества. В этот поздний час состоялась встреча отца и сына, но разговор между ними протекал крайне затруднительно и состоял из безуспешных попыток понять друг друга.
— …И тебе известно, кто не дает тебе сосредоточиться на работе. Это твои друзья. Подумай: что было бы, если бы их вдруг не стало?
Терпеливо дожидаясь ответа от сына, который большую часть разговора равнодушно смотрел в пустоту, Джонатан всматривался в его мысли, изучая его разум изнутри, выискивая причины одержимого поведения. Хотелось помочь ему прийти в себя, но Александр мог думать только о своих раненых чувствах и девушке, отталкивающей его.
В следующую миллисекунду сын предстал перед ним полностью преобразившимся, будто подмененный, а в ушах раздался оглушающий звон, вынудив Президента покинуть чертоги его расколотого на части разума.
Увиденное парализовало Джонатана. Одна половина лица сына все еще изображала безнадежную скуку и усталость, а другая изменилась до неузнавания. Его волосы наполовину стали белыми, кожа сухой и потрескавшейся, как известь, вокруг глаза с пустым взглядом проявилась черная паутина просвечивающих сосудов. Александр стал задыхаться, хватая ртом недосягаемый воздух, а все его тело свело и напряглось от судорог.
Бросившись к сыну, Джонатан прижал его к себе. От прикосновения тело стало рассыпаться прямо в его руках, от него отлетала черная махровая крошка, а от лица отслаивались верхние слои тонкой кожи.
В его разуме творилось что-то настолько ужасающее, что сознание не выдерживало. Джонатан пытался прочесть в нем хоть что-то, чтобы понять, что с ним вдруг произошло, но это было выматывающе тяжело. Он видел только обрывки, память о которых причиняла невыносимые страдания его сыну. Когда они стали выстраиваться в последовательность, это повергло его в шок.
Апокалипсис, который Александр устроил, обманутый собственной Тенью. И каким чудом они снова все были живы, благодаря…
Брат мой, я жду тебя, спаси меня.
Джонатан услышал в его мыслях тоскливый девичий голос, полный надежды. И узнал в нем свою дочь.
Он крепче обхватил обмякшего сына, продолжающего разрушать себя и заглядывать за край развернувшейся в будущем бездны, откуда он вернулся, перенесенный собственной Тенью.
Алиса сочла, что это подходящее время, до того как произошло непоправимое, чтобы назначить точкой отсчета. Она спасла весь мир и была свободна, но ненадолго. Теперь ее брат был обязан спасти ее, чтобы вернуть неоплаченный долг.
Когда Изначальный Свет предъявлял права на возвращение Алисы, этот могущественный голос, напоминающий эхо величественного звона небесных колоколов, одним лишь звучанием способный создать неудержимый ураган, вычищающий из ограниченного человеческого сознания все мысли, донес свое послание достаточно четко: этот несовершенный мир пока не готов принять столь божественную силу, способную в один миг решить все проблемы потерянных землян. Пусть Изначальный и имеет с помощью Алисы доступ к выходу из Теневой клетки, но предпочитает отсиживаться в ней до того момента, пока не сочтет мир достойным его присутствия и вмешательства.
Ему нужен посланник, через которого он сможет донести до землян необходимость стать лучше и достойными спасения. Тот, кто на себе испытал жестокость и несправедливость, кто не побрезгует испачкаться в пороках, вывернуться наизнанку и предстать в своем худшем воплощении перед потерявшими свой истинный путь детьми Изначальных, чтобы показать, чем это чревато. Будет бесстрастным орудием, палачом, очищающим весь мир от всех пороков, искупая свой грех.
Джонатан видел все произошедшее предельно ясно, глазами собственных детей. Его сердце оживленно часто забилось от истинного счастья — впервые он узрел доказательство своих догадок. Во-первых, его дорогая, потерянная на бесконечно длинные двадцать лет, дочь была жива. Во-вторых, Изначальный Свет все еще ждет триумфального возвращения и даже хочет их спасти. А сын… он обрел невероятную способность, благодаря своей одаренности к математике, изменить все, что когда-либо случалось, расщепляя все сущее на атомы. Знание об этом наделило его давно угасшую душу жизнерадостностью, и на его глазах выступили слезы облегчения и триумфа.