Послышались знакомые нотки настоящего Трикстера. Видимо, я пришла не зря.
– Хочешь застрять в этом городе? Действительно желаешь управлять им? – Он нагнулся ко мне. – Или хочешь, чтобы Кави погладил тебя по головке и сказал, какая ты молодец?
Я ошарашенно смотрела на него. Это было грубо, неэтично. Я не хотела признаваться в мелочности своих мотивов, но я действительно ждала момента, когда смогу все ему рассказать, я смаковала его воображаемую реакцию.
Я не лучше вампиров, которые были готовы на все ради лишней капли крови: мелочная, жалкая, ребенок с дефицитом внимания…
– Думаю, это то, с чем нам нужно бороться: одержимость образом «отца».
Одержимость. Отлично сказано. Более подходящего слова и не придумаешь. Информацию, касающуюся тебя, всегда воспринимаешь острее. Я чувствовала моральное истощение и одновременно необходимость осознать сказанное.
– Не надо меня ломать. – Это прозвучало как мольба. Фраза сама соскочила с губ, превращаясь в усмешку на лице Трикстера.
– Мы только начали.
Уоррен съел уже четыре протеиновых батончика, запив банкой «ред булла». Селена наблюдала за ним сначала с удивлением, затем со скукой, изредка принося ему новые учебники из домашней библиотеки.
– Куда такая спешка? – спросила она, глядя, как он остервенело переписывает целый абзац ментальных заклинаний. – Ты все равно не сможешь это использовать.
– Я хочу изучать, – скороговоркой сказал он, рукой пытаясь нащупать на столе что-то съестное. Селена подкладывала ему то домашнее печенье, то куски пирогов или какие-нибудь чипсы. Уоррен ел без явного удовольствия, будто пытался просто заполнить чем-то рот. – Хочу запомнить все это.
– Ты ищешь способ расколдовать Кави?
– Надо как-то вернуть ему память.
Селена тяжело вздохнула и присела с ним рядом. В уютной кухне семьи Хиллс было тихо. Отец и мать отлучились по делам, Томас еще не вернулся из школы. В последнее время он вел себя не менее странно, чем ее парень, но тут она хотя бы знала, с чем это было связано.
– Уоррен, – она осторожно коснулась его худого запястья, – в традиционной магии нет ни заклинаний, ни обрядов, ни зелий, способных придумать человеку новую личность.
Уоррен наконец отвлекся от книг и недоумевающе посмотрел в ее глаза, кажется, в первый раз за день.
– Может, какая-то комбинация, я почти понял принцип работы…
– Этого нет ни в вуду, ни в шаманизме, ни в салемсизме…
– А если это Вестфилды? Они же могут сочетать и то и другое.
– Можно стереть память, но не полностью, тем более у демона такой мощи, как Кави. Создать другую личность невозможно, поверь.
Руки Уоррена безвольно упали вдоль тела.
– Что это может быть тогда? Не мог же он все это время притворяться?
Селена сочувствующе качнула головой.
– Не знаю, – солгала она. – А если бы и знала, то вряд ли могла бы сказать. Подобная магия строго секретна, потому что, узнай о ней Комитет, нас бы ограничили.
– Да-да. – Уоррен схватил еще один справочник по магическому праву со списками ограничений на сверхъестественные силы. Некоторые заклинания были строго под запретом, другие требовали оформления специальных запросов, которые рассматривались Комитетом в течение четырех-пяти дней. Это казалось до ужаса абсурдным. – Ты абсолютно права, – пробубнил он.
Селена тяжело вздохнула, понимая, что он снова утонул в своих учебниках и размышлениях.
Он стал уделять ей все меньше и меньше внимания. После случая с хижиной Уоррен резко похудел, побледнел, стал отрешенным и словно еще более маниакальным. Он почти забросил учебу, но у учителей оставался на хорошем счету.
Она думала, что это из-за смерти мистера Хиггса. Уоррен обожал химию. Он был любимчиком учителя, они могли долго обсуждать какую-то задротскую ерунду после уроков. Уоррен всегда глупо улыбался, рассказывая о нем.
Но на похороны он не явился. Они даже это не обсуждали. И, когда Селена с остальными подошла к «Доктрине», чтобы попрощаться, она удивилась, не заметив Уоррена. Возможно, для него это было чересчур и он предпочел остаться дома.
– Многие ошибочно полагают, что источник Мун-сайда – союз ифрита и адепта, – процитировал Уоррен. – Все-таки энергетическое оснащение Мунсайда до XIX века – вера: в мифологическое, инфернальное и фантазийное, выросшее на архаическом сознании. Человек эволюционирует, и научный прогресс преобразует мифы в культурные атавизмы, делая их номинальными. Вполне вероятно, что наше будущее – не человек разумный, а человек неверующий. Что ожидает Мунсайд в таком случае?