– Снова серая мышь?
– Нет. – Я обрадовалась, что он использовал мою фразу, ведь это означало, что Кави меня слушал. – Просто тесный круг общения. Сейчас мне совсем не до школы.
Я прижалась щекой к ледяной шее жирафа и снова посмотрела на Кави. Сегодня он как никогда был похож на себя настоящего. Чуть-чуть добавить жизни в глазах, детского удивления, убрать внешнюю усталость да приодеть.
– Ты как-то изменился, – протянула я. – Что-то случилось?
Кави слегка улыбнулся, будто вспомнил что-то, но глаза оставались такими же грустными.
– Успокоился, когда ты сказала, что я был лучшим человеком.
На душе потеплело от мысли, что хоть чем-то я ему помогла.
– Раз я был таким, то смогу снова им стать. Как езда на велосипеде, да? – Кави повернулся ко мне.
– Конечно. – Я кивнула, потеревшись щекой о шею животного. – Ты уже меняешься.
Внутри него что-то заискрилось, я заметила это, хотя во внешности ничего не поменялось.
– Я очень скучала по тебе, – по инерции сказала я. Фраза прозвучала так естественно, ловко заполнив белые пятна.
Он опустил глаза, губы снова дернулись в улыбке. Смутился. Затем поднял голову и посмотрел на меня с отчаянием.
– Мне почему-то кажется, что я – тоже. И я засмеялась как идиотка, упершись лбом в шею пластмассового зверя.
Он выходил из кокона. Разрывал руками липкую белую паутину, срывал ее с лица, словно вторую кожу. Он чувствовал тупую ярость и страх, дикий и неестественный. Слишком огромный для него, непомерный монстр, от которого могло спасти лишь бегство. Он рвал кокон, нити заплетались в узлы на пальцах, попадали в рот, лезли в глаза. Он притворялся, что горит, тело охватывала лихорадка, и тогда паутина плавилась и стекала липкой массой, будто клей.
И вот кокон становился настолько тонким, что он ломал его кулаком и видел белый свет. Нет, не белый – серый.
Это было всего лишь пасмурное небо. А кокон – простыня. Его снова забросило в зазеркалье, и он никак не мог выбраться.
Резко сев на кровати, он осознавал свое тело заново, вспоминал, как двигаться, и пытался понять, какого размера его комната. Вот только это была не его комната.
Очередная выдумка мозга? Он вчера не дошел до дома? Что это за место?
Холодные каменные стены, дыра в люке, пружинистая кровать, отчасти ржавая. Он никогда не бывал здесь, но откуда-то знал, что рано или поздно окажется в этом помещении.
Он подошел к зеркалу, стараясь не вглядываться в свое отражение, не встречаться с самим собой взглядом. Смотреть надо через зеркало, сквозь него, в другую комнату. Зеркало – окно, портал и проход.
Губы его дрожали. Он ощущал холод и свою наготу. Пасмурное небо плавилось и стекало вниз.
– Только не ножом, – произнес он.
Уоррен стоял на узкой, извилистой дороге из старой брусчатки. Мунсайд начинался в двух местах: в заповеднике на западе, где, по рассказам, Генри Лавстейн встретил Кави, и на кладбище на востоке. В XVII веке строительство города, как правило, начинали с возведения ратуши или церкви. Только не Мунсайд: он вел свое начало с кладбища.
Лысый холм, старая изгородь и могилы: серые и черные. Не самое подходящее место для дружеских встреч.
Уоррен растерянно махнул рукой и тут же спрятал ее в карман. Я поспешила к нему навстречу.
– Ты, откровенно говоря, немного удивил меня…
Он лишь пожал плечами, смазанно улыбнувшись.
– Что ты знаешь о Бароне Субботе?
Я хихикнула и указала рукой на кладбище.
– Здесь есть его могила. Ты и сам знаешь. Барон умер первым. Это он выбирает, кто станет трупом, а кто – нет. Институт призраков не самый могущественный, но важный. Они хранители памяти, ночные сторожи Мун-сайда, как бы связывают…
– Физическое и ирреальное. – Уоррен кивнул. – Даже, точнее, физическое и мистическое. В них легче поверить, чем в демонов или вампиров… ведь призраки – что-то вроде души?
– Призраки – это голая эссенция. Ты можешь принять их за живых, если не знаешь, что они мертвы. Ну, то есть твой дедушка будет для тебя живым, пока не узнаешь, что он мертв. Прикольно, да?
Уоррен с трудом открыл покосившиеся ворота, которые, казалось, вросли в землю.
– Когда Генри Лавстейн прибыл с другими завоевателями в новые земли, ему и Кави нужно было умаслить остальных. Земля была нехоженая, никакого коренного населения. Призраков нет, памяти нет. Поэтому Барон Суббота потребовал души.
– В некоторых источниках это называлось Жатвой. Поэтому я и хотел тебя спросить, да и… Мне нравятся кладбища. Пусть это звучит странно. – Он склонился перед крошечной плитой с чьим-то именем. Это не единственное кладбище в Мунсайде, было еще одно, на пустыре, ровное и гладкое. Могилы там все одинаковые, маленькие и округлые. Ни одного мемориала или памятника. А здесь оно колоритное. – Знаешь, я никогда не сталкивался со смертью. Даже бабушка с дедушкой еще живы. На похоронах не был, даже питомца мертвого не видел. А потом папа. Я так и не понял, что произошло. Не видел трупа, только урну с прахом. Я был маленьким, мама пыталась меня оградить…