– В том-то и дело, что в ближайшее время не сунутся. А потом? Как нам перезимовать? Вы видели сколько их? Из кустов град камней сыпался. Но меня не это больше беспокоит. Плохо то, что мы снова потеряли людей – один убит, один может и не выкарабкаться. Это на других станциях не так заметно, может быть. Но у меня таких, как эти, единицы остались. Остальные – сброд, люмпены; да бабы с детьми и калеками. Но и не это меня больше всего страшит. Меня страшит то, чем убит Гаевский!
– Чем убит? Ну, убит мечом, который у ваших же лесники захватили. Такой же меч ещё один мы подобрали на поле. У лесников остался ещё один меч, это – максимум. Один меч не даст им никакого перевеса.
– Вы, офицер, понимаете, о чём я говорю. Меня тревожит не то, что у них есть меч. Меня тревожит то, что они стали драться мечами. Завтра они научатся делать оружие, а может быть где-то его найдут. Возможно, начнут стрелять с арбалетов. У себя под боком я имею агрессивного многочисленного врага, который с каждым днём становится всё сильнее и опасней.
– Что же вы предлагаете? Остаться дальше сторожить ваше поле?
– Это ничего не изменит. Я думаю, вы правы, в ближайшие дни они к нам не сунутся. Оставшуюся картошку мы дособирать успеем. Но они могут напасть через неделю, через месяц, а может быть на исходе зимы. И то, что они нападут, – это только дело времени. Я думаю теперь они будут искать к нам дорогу по подземельям. Да и не искать, собственно. Я уверен, они её и так уже знают. Это мы только не знает, как к ним попасть. А когда они ворвутся на станцию, знаете что будет? У меня эта картина стоит перед глазами. Станция продержится не больше часа. Да и не станция продержится, а это я, да вот они (он кивнул на своих заместителей), да ещё пара-тройка мужиков нормальных отбиваться до последнего будет. А остальные…
– Я всё понимаю, но дальше оставаться на вашей станции мы не можем. И это не наша прихоть: мы выполнили… на наш взгляд… задание и должны возвращаться назад. Других вариантов быть не может. Можем, конечно, задержаться на день-два. А потом – на базу, в Урочище.
Слова «день-два» оживили Батуру. Он очень быстро, как будто боялся, что его перебьют и не дадут договорить, начал излагать мысль, которую боялся до сих пор произнести вслух:
– Я согласен, что лесники в бою на Поверхности понесли серьёзные потери. Не зная особенностей их примитивного мышления, всё же предположу, что они сейчас подавлены и напуганы. Они нас боятся. Пока боятся. А значит мы должны нанести им удар. Завтра, в крайнем случае, послезавтра. Да вы не думайте. Мы не собираемся отсиживаться. Я подыму всех, кто может носить оружие. Вояки они, конечно, не ахти какие, но рядом с вами они, по крайней мере, будут драться.
– В своём ли вы уме, администратор? Вы предлагаете моей пятерке с вашими ополченцами провести крупномасштабную операцию. Вы знаете порядок: пишете заявку в Центр, вам пришлют войска, при необходимости спецназ и тогда…
– Офицер, ты сам не веришь тому, что говоришь. Я и вас-то вымолил еле-еле. Наше направление считается бесперспективным. Центру на нас, по большому счёту, наплевать. Он только зорко следит за тем, чтобы я налоги вовремя платил, и чтобы восстание не началось на моей станцией. Еже ли бунт подавить, так они хоть всю армию пришлют! Уж очень они боятся нового партизанского восстания, на подобии талашовского. А по поводу прочих угроз и опасностей, так это сугубо мои проблемы. Начнётся долгая нудная переписка, обмен бюрократическими официальностями. А армия сюда дойдёт только тогда, когда станцию уже от лесников отбивать надо будет.
Один из приближённых Батуры испуганно смотрел на своего разошедшегося начальника. Он схватил администратора за руку, как бы пытаясь остановить его прорвавшуюся речь. Батура отстранился и продолжал:
– Видишь, офицер, мне уже всё равно. Хочешь – возвращайся в Центр и пиши на меня рапорт. Ты можешь, а вернее должен, по уставу сообщить о подобном брожении мысли. Мне осталось не долго. Не за себя я трясусь. Пекусь за этих обмороков, которые здесь живут; их детей и жён. Но будь уверен, очень скоро большой кровью тебе придётся отбивать эту станцию у лесников. Ты, конечно, сделаешь это с честью. И вот когда прогуляешься по обезлюдевшей станции и попинаешь ногой детские черепа – обязательно вспомнишь этот разговор в этой дыре. И сможешь ли ты после этого спокойно спать?…
Батура хотел говорить что-то ещё, но очередной сильный приступ кашля, который он усилием воли до этого давил, прорвался наружу.