Американцы отступали, сдавая станцию одна за другой. Наконец, Партизаны дошли до осажденного Центра и соединились с Правительственными войсками.
Армия Партизан была более многочисленна, но хуже вооружена и обучена. В боях на переходе Октябрьская-Немига, которые длись два месяца, Партизаны несли тяжелые потери. Правительственные же войска, заняли выжидательную позицию и не спешили на помощь ополченцам.
Было решено заключить перемирие. Тем не менее, Партизаны отказались подчиняться нежизнеспособному коррумпированному и бюрократизированному Центру, признавая единственным своим командиром Деда Талаша. Так был заключен мирный договор (Конвенция). Станции были поделены между Америкой, за которой осталась Немига, Фрунзенская, Молодежная и Пушкинская станции; Центром, контролировавшим почти всю Московскую линию; и Партизанами, дислоцировавшихся на станциях Автозаводской линии южнее Купаловской.
После обеда в Нижнем Лагере Пролетарской станции был объявлен праздник в честь гостей. Праздник был веселее, чем на голодном Тракторном. Еды было больше и её не отмеряли на весах. Люди были жизнерадостней. Пролетарцы засыпали москвичей расспросами на тему «А как у вас…». Мужская часть решила для себя, что москвичи идут с освободительным походом и почти все просили взять их в отряд. Незамужняя женская часть видела в гостях завидных женихов и всеми силами пыталась их завлечь в постель. Однако незамужем здесь были по меркам москвичей только дети, да многодетные вдовы, поэтому бойцы на откровенные предложения Пролетарок отвечали крайне сдержанно.
Перед тем, как в Лагере был выключен на ночь свет, москвичей отвели в отведенные им квартиры. Часть Пролетарцев по требованию своего руководства освободили на ночь свои квартиры, уйдя ночевать семьями прямо в туннель. Но об этом москвичи не узнали – им Пролетарцы сообщили, что квартиры просто временно пустуют. Радист должен был ночевать в квартире на четвертом этаже, под самым сводом станции с двумя бойцами из московского отряда. Он уже лег на топчан, когда в дверь постучались. Местная девчонка с очень серьезным видом и смеющимися глазами спросила:
– Кто у вас тут в радиво разбирается.
Радист недоуменно ответил:
– Ну я..
– Вас просят подойти в офис Специалистов, хотят с вами проконсультироваться, как построить радиво.
Радист вышел и пошел за девчонкой.
Когда он проходил мимо одной из хижин, его схватила за руку Светлана и потянула внутрь. Он пытался ей объяснять, что его ведут к Специалистам по поводу радио, на что Светлана рассмеялась:
– Дурачок. Твои познания в радио здесь никого не интересуют. Разве, что меня одну. Это я за тобой послала девчонку.
– А где «Купчиха», её же квартировали с тобой?
– У неё здесь парень, поэтому до утра она не вернётся. А мне одной скучно. Вот я и подумала, что попробую интересно и с пользой провести время, заодно побольше узнать о радио…
Последние слова Светлана говорила уже обнимая Радиста, прижимаясь к нему и целуя. Она немного отстранилась от оторопевшего Радиста и тихонько добавила:
– Да ты не бойся, я не Катя, я не буду тебя на себе женить…
Они лежали под старым одеялом, прижимаясь друг к другу. Светлана тихо шептала ему на ухо:
– Мой отец погиб, когда я была ещё маленькой. Он был в дозоре, когда на станцию пытался ворваться змей…
– Кто?
– Ну такой червь длиной метров тридцать и толщиной с метр. Они роют норы. Питаются всем живым. Всех, кто был в дозоре, змей разорвал в клочья или проглотил. Зато дозор успел поднять тревогу и на подступах к станции змея убили. Мать не выдержала смерти отца и раньше срока пошла добровольцем в Верхний Лагерь. Она уже умерла. А я с братом осталась на попечении Лагеря. Когда мне было девять, а ему семь, на Лагерь напали Дикие диггеры. Они схватили многих детей из приюта, меня и брата тоже. Меня тащили в темноте по каким-то норам, туннелям, переходам. Я пыталась вырваться – меня за это сильно били. Потом они стали меня насиловать. Помню какой-то колодец, факел на стене, вонючая лужа, в которой я лежу, и четверо разукрашенных волосатых страшилищ, которые, сменяясь, это делали со мной. Было очень больно и противно. Потом я потеряла сознание, очнулась уже в нашем Лагере. Рассказывали, что я голая и истекающая кровью молча ползла по туннелю в сторону лагеря. Одному Богу известно, как я там оказалась. Вряд ли убежала сама, Дикие диггеры наших не отпускают, они всех съедают. Может Светлые Диггеры отбили меня… А брат мой, Юрка, так и не вернулся…
Меня лечили, даже в Центр в больницу направили. Вылечили. Но детей у меня уже никогда не будет. Зато в Центре мне дали образование и я стала послом. Хотя права на долгую жизнь это не даёт…
Ты, Игорь, не думай, что я разжалобить тебя хочу, просто не с кем мне здесь поговорить. Да и Саша, муж мой покойный, он ведь Ходоком был, а видишь какие они все угрюмые. И видела я его редко – то он в походах, то я в командировках. Не с кем мне здесь поговорить, а уже скоро в Верхний Лагерь идти. Ты можешь вообще больше ко мне не подходить и не смотреть в мою сторону. Все-равно я тебе буду благодарна за все до самой смерти.
Игорь, прижимал к себе девушку, и от жалости, бессилия изменить что-либо кусал себе губы. А потом сказал:
– Я тебя не отдам в Верхний Лагерь.
– Глупенький… Если б это было возможно… Но все-равно спасибо.. Спасибо тебе за то, что ты пришел в наше метро, спасибо за эту ночь, спасибо за эти слова…
Пролетарская добавила к обозу одну велодрезину со своим товаром и отряд в пятнадцать Ходоков. Степан Дубчук, прощаясь с Дехтером и Рахмановым, сказал:
– Мужики, больше не могу дать народу в путь. Батура с Тракторного прислал письмо, просит помочь людьми на штурме Леса. Сто моих бойцов и ополченцев идут туда. И я сам туда иду. Ну а вам удачи. Найдите передатчик и помогите сделать Муос единым. Обязательно посетите отца Тихона. И ещё, Дехтер, Дед Талаш совсем поплохел, не смог выйти к Вам. Но тебе он просил передать слова: «Солдат, помоги моему народу». Надеюсь еще увидимся.
Провожать обоз вышел чуть ли не весь лагерь. Все желали счастливого пути, женщины, девушки и дети плакали, мужики жали руки. Потом местный капеллан затянул «Отче наш» и все громко стали молиться.
3.8.
Со слов партизан туннель Пролетарская-Первомайская был одним из самых безопасных в минском метро. Но по поведению ходоков этозаметно не было. Они были также сосредоточены, двигались напряженно. Спецназовцы, наоборот, повеселели после встречи с дружелюбными Пролетарцами. Муос им уже не казался таким враждебным.
Дехтер решил поговорить с Митяем. С момента первой встречи они едва ли перекинулись десятком фраз. Он догнал однорукого ходока и, идя рядом, просто спросил:
– Давно в ходоках?
Митяй повернул голову, потом снова уставился вглубь туннеля и продолжал молча идти. Дехтер решил, что ответа он не дождётся. Когда он собирался вернуться назад к группе спецназовцев, Митяй неожиданно ответил:
– Двенадцать лет уже хожу. В четырнадцать начал..
– Так тебе уже двадцать шесть? Отправку в Верхний Лагерь тебе отсрочили?
– Ходоков в Верхний лагерь не отправляют. Редко кто до двадцати трех доживает. Это мне только везло.
Услышав слово «везло», Дехтер скривился и посмотрел на культю Митяя с приделанным к ней арбалетом. Митяй, не поворачивая головы, сказал: