Вонючий полумрак партизанских лагерей с их шумной суетой и детским гомоном ему показались более уютными и приветливыми, чем чистая и светлая упорядоченность Октябрьской.
5.3.
На Октябрьской им не предложили остаться отдохнуть. Да и не хотелось тут оставаться. А если б и хотелось – вряд ли б им позволили. Велодрезины переставили с рельсов Большого Прохода на рельсы Московской линии, и они медленно потащились в направлении «Площади Независимости». В туннеле, под самым потолком, были закреплены помосты, на которых жили УЗ-7. Они не были достойны жить на станции и с целью экономии пространства – им приходилось ютиться здесь. Обоз, едва не задевая головами, проходил под этими подвесными жилищами. Да это и не жилища – полки со щелями, на которых можно было лежать или, в лучшем случае, скрючившись сидеть. Сейчас на этих полках сидели или ползали дети, угрюмо глядя сквозь щели на проходивший мимо обоз – родители работали в верхних помещениях. Полки седьмых тянулись по всему туннелю, вплоть до станции Площадь Независимости.
По мере движения по основному туннелю, встречались боковые туннели, уходившие в служебные и жилые подземные помещения Муоса. Некоторые входы охраняли военные-пятерочники. В районе Октябрьской и Площади Независимости до Последней Мировой находилось больше всего правительственных зданий, и поэтому система подземных убежищ и бункеров, а также коммуникационных туннелей, тут была самая разветвленная.
При подходе к Площади Независимости их встретил вялый дозор из трёх шестерочников. Оказывается, Учёный Совет не тратился на охрану станций, где жили нижние уровни. Пятерочники и четверочники были задействованы на охрану важных объектов, а не жилых секторов более низких уровней. Шестерочники только сделали тесты «на ленточников» и махнули рукой: проходите.
Один из УЗ-6, поздоровавшись с Купчихой, повел их на станцию. Эта станция была похожа на Октябрьскую, однако она была еще больше, светлее, чище. Жилища и жильцы были обозначены цифрами меньшего номинала: УЗ-7 было мало.
Эта станция не была столичной, так как администрация центровиков находилась в бункерах, в которые простые центровики не допускались. Но эта станция была научным, экономическим, энергитическим и торговым центром Центра, если не всего Муоса. Определенными привилегиями станция пользовалась – жильцы с Октябрьской и Института Культуры стремились получить прописку на этой станции: пайки здесь были побольше, квалифицированной работы было также больше, а значит было больше шансов повысить свой УЗ, или хотя бы выйти замуж или жениться на ком-нибудь с большим УЗ.
Прямые переходы с этой станции вели в Университет Центра – бункер под руинами БелГосУниверситета; в единственную полноценную больницу Муоса; а также в бункер термальной электростанции, обеспечивавшей электроэнергией пол-Муоса; в помещения оружейных и швейных мастерских. Отсюда же расходилась запутанная система хорошо охраняемых переходов в бункера научных лабораторий, жилищ и кабинетов высших администраторов Центра. Верхним помещением являлся длинный подземный переход, некогда соединявший Площадь Независимости с самой станцией метро. Переход был расположен достаточно глубоко и поэтому уровень радиации здесь был не столь высок, как в верхних помещениях других станций. Поэтому даже УЗ-8 и УЗ-9 с других станций мечтали попасть именно на Площадь Независимости.
По широкому переходу уновцы и ходоки прошли на Вокзал. Своё название это убежище получило от расположенного над ним здания Минского вокзала, железобетонные конструкции которого выдержали Удар. В одном из помещений Вокзала располагался рынок. Когда-то, когда связи между станциями и регионами не были столь ослабленными, здесь шла пылкая торговля прямо с велодрезин. Порой здесь собиралось до десяти велодрезин за раз. Сейчас же, кроме дрезин партизан, здесь стояла дрезина с Института Культуры, дрезина Центра, пришедшая с американским товаром, а также подтягивались с тележками ремесленники из ближайших мастерских.
Купчиха, еще не успев поздороваться с торговцами, уже во всю глотку ругала их товар. Она хватала арбалеты, театрально сгибаясь под их мнимой тяжестью, брезгливо натягивала пружины, указывала на несуществующие ржавчину. Отбросив в одну тележку арбалет, Купчиха с другой схватила стрелу, начала её гнуть, трогать пальцем остриё, сопровождая это пикантными комментариями: («Да, чтоб у тебя член был такой же кривой, как эта стрела!», «Да эта ж стрела с трех метров от моей задницы отскочит!»).
Махнув рукой, она отвернулась и подошла к дрезине с американскими товарами – главным образом лампочками, проводами и прочим электрооборудованием. На весь рынок она возмущалась мутностью стекла лампочки, ненадёжности нити накаливания, а затем, подняв палец, громогласно и авторитетно заявила, что эти лампочки проработают максимум три часа. Тыркнув лампочку в специально гнездо с подведённым электричеством, она закричала: «Это разве свет! В могиле светлее, чем от твоей лампочки!». Всю свою критику по отношению к товару она сдабривала комплементами к продавцам. «Ай-я-яй, да такой красавчика не может обманывать несчастную бедную партизанку!». Потом она неожиданно возвратилась к торговцу арбалетами, который растерянно смотрел то на Купчиху, то на забракованный товар, и по-дружески похлопав его ладонью по груди, с одолжением сказала: «Ну так и быть, только ради твоих красивых глаз скупаю все твои железяки за две туши…».
Так продолжалось часа полтора. Для сторонних зрителей это было реальное шоу, где единственным артистом была Купчиха, а продавцы и покупателями – клоунами. Купчиха буквально не давала открыть рот как покупателям так и продавцам, бракуя их товар, и расхваливая свой. Покупатели и продавцы не впервые видели Купчиху и методы её торговли, наверняка они зарекались не вестись на её уловки, но выстоять перед напором шустрой девки они не могли. К концу торговли Купчиха убедила их в наивысшем качестве партизанского груза, в полной убогости их собственного товара, ну и, конечно, в куче их внешних и внутренних достоинств, озвученных в льстивых речах Купчихи. Последнее ослепляло продавцов и покупателей и не давало увидеть явную невыгодность сделки.
Большую часть товара Купчиха обменяла уже в первый день торговли. Остальное обещала реализовать в ближайшие день-два. А вечером Купчиха, как всегда, «отлучилась» к какому-то местному холостяку.
Их поселили в гостиницу – оказывается в метрополии Центра было и такое. Правда гостиница была оборудована в бывшем туалете, на что указывали полуобвалившаяся со стен плитка, неаккуратно обрезанные канализационные и водопроводные трубы, концы которых торчали со стен, пола и потолка. Здесь, как обычно, был сделан настил для второго этажа. Оба этажа были разбиты деревянными перегородками на «номера». Номера были тесными, но зато перегородки и двери были заклеены бумагой и поэтому щелей практически не было. Не смотря на тесноту гостиницы, помещение, если задуматься, внушало преклонение перед величием поколений, его построивших. Что говорить о других сооружения, если у них туалеты были такими гигантскими! Современные же муосовцы, по крайней мере цивилизованная их часть, пользовалась выгребными ямами, вырытыми в тупиковых ответвлениях туннелей и отгороженных от постороннего взгляда ширмами.
Они думали в гостинице переночевать, но в силу сложившихся обстоятельств прожили здесь, томимые безделием, почти неделю. Радист и Светлана с Майкой заняли угловой номер второго этажа гостиницы. Здесь почти на весь пол лежал роскошный матрас, сшитый из лесовой мешковины и набитый мелким песком. Выдавалось одеяло и подушки, ещё довоенные, из какого-то синтетического материала.
Поначалу уновцы грубо подшучивали над Радистом по поводу его откровенных отношений со Светланой, которая, кстати, была старше его почти на три года. Но Дехтер по этому поводу укоризненно хмыкал, очевидно вспоминая свою Анку с Первомайской. Поэтому, чтобы не раздражать командира, шутки в отношении Радиста и Светланы, прекратились.