Монастырь был разделён на две части: мужскую и женскую, в военной палатке была обустроена церковь. При монастыре была небольшая церковная школа, больница и гостиница для поломников. Монастырь обеспечивал себя сам – имел небольшую ферму. Послушники и послушницы должны были по-очереди подыматься наверх и возделывать картофель. Со временем монастырь вырос в поселение с численностью до двухсот человек. Из-за пусть не частых, но обязательных, походов наверх, монахи и монахини редко доживали до сорока лет. Отец Тихон, не смотря на возражения паствы, тоже подымался наверх и выполнял в соответствии со своей очередью работы по возделыванию картофеля. Но ему уже было за восемьдесят, а выглядел он вполне здоровым. С отцом Тихоном были связаны и другие чудеса: он исцелял больных (даже от лейкимии), во время сорокадневных постов вообще не ел и не пил и оставался жизнеспособным, по его молитвам урожай картофеля на монастырском поле был, как нигде, велик. Но главным чудом было сам факт существования монастыря. Ни один человек с оружием не мог войти в коллектор Немиги и подойти к монастырю. Монастырь обходили стороной диггеры, змеи, а потом и ленточники. Не один агрессор никогда не пытался подойти к монастырю. Даже рабовладельцы-бэнээфовцы, руки которых были по локти в крови, боялись и думать плохо про этот монастырь. Необъяснимым образом эта боязнь передалась и морпехам. И опять же, чудом, Президент Славински долгое время не обращал внимание на обитель.
Но вот однажды, когда ему доложили, что один из бэнээфовцев, якобы, впал в религию, распустил всех своих рабов, раздал всё своё имущество и ушёл в монастырь, Славински вскипел:
– Достать его оттуда и казнить! И монастырь этот ко всем черям взорвать!
Когда на следующий день он вызвал своего адъютанта и спросил, где беглый бэнээфовец, тот ответил, что отряд, посланный за ним, вернулся ни с чем. Весь отряд был обезоружен и приведён к нему. Бэнээфовцы в ответ на его расспросы, презрительные высказывания и даже на его удары, стояли молча, понурив головы, ни в чем не оправдываясь и ничего не объясняя. Они в этот же день были отправлены в верхние помещения, их рабы и жены были распределены между другими рабовладельцами.
Славински послал семерых морпехов, но по дороге в монастырь на них напал змей и вернулись только трое. Тогда Президент лично, взяв с собой самых надежных американцев, вышел в направлении коллектора Немиги. Однако они … заблудились, вернулись только через три дня так и не найдя монастырь, а один морпех, упав с лестницы, сломал себе позвоночник.
Славински, под угрозой расстрела потребовал местных проводников отвести его в монастырь. Но, как только он вышел из лагеря, пришло сообщение об очередном совместном наступлении центровиков и партизан и поэтому он был вынужден вернуться и принять участие в обороне. Это был очень тяжёлый бой для американцев, в котором Рэя тяжело ранили – первый раз в его жизни. Проклиная всё на свете, Славински зарёкся не трогать больше монастырь, но запретил под страхом смерти всем жителям Америки любое паломничество туда. Про монастырь он забыл, но только на время.
Однажды Рэю доложили о поимке монахини со Свято-Ефросьньевского монастыря. Вспомнив старую обиду, Президент потребовал привести её лично к нему. Он предвкушал, как он надругается над монахиней, как ее будет мучать и заставлять проклясть этот самый монастырь.
Монахиню привели к нему в спальню. Рэю не понравилось, как себя вели конвоиры – они словно чувствовали себя виноватыми перед монашкой. Они даже не связали её, а когда привели, быстро, виновато оглядывась, ушли.
Голова монахини была скрыта под капюшоном её плаща. Рэй подошёл и грубо откинул капюшон. На него смотрела девушка, почти девочка. С вьющимися чёрными волосами и белым-белым, абсолютно чистым, лицом. Огромные голубые глаза смотрели на него с … кроткой жалостью. Девушка совсем его не боялась. Она не боялась его – президента Америки! Это разозлило Рэя. Он понял, что надругаться над этим малолетним Ангелом он не сможет. Но он заставит её плакать, бояться и просить пощады.
Он ударил девушку по лицу. Та отлетела и ударилась головой о стол. Спокойно поднялась. Большое красное пятно стало наливаться на щеке монахини. Рэй спросил:
– Ну что, ненавидишь? Боишься?
– Нет, что вы, господин…
Голубые глаза смотрели на него всё с той же жалостью… Да как она смеет! Рэй ударил её со всей силы ногой в живот. Девушка опять упала и с громким стуком ударилась головой о пол. Она с трудом села на колени и стала что-то шептать… Рэй, думая, что услышит мольбу о пощаде, подошел и прислушался.
– Спаси, Господи, и помилуй раба твоего Рэя… Не вмени ему сеё во грех, ибо не ведает, что творит… Наставь его на путь истинный, милости Твоея ради..
Рэй впал в бешенство. Он схватил девушку за волосы и потащил на выход, выкрикивая ругательства на аглийском:
– Сукина дочь! Дрянь! Это я-то не ведаю, что творю.. Пытать её.
Он вытащил монахиню в коридор, где увидел перепуганные лица адъютанта и конвоиров, почти с благоговением смотревших на юную монашку. Он понял, что они её пытать не будут.
Тогда он сам потащил её в камеру пыток, смежную с его «резиденцией», схватил раздвоенный провод под напряжением с оголенными концами и притронулся им к груди девушки. Маленькое тело содрогнулось.
– Проси прощения сучка… Или скажи, что ненавидишь меня…
Девушка ничего не говорила, она не кричала и даже не плакала. Рэй посмотрел и понял, что юная мученица мертва. Её необыкновенные голубые глаза всё также с жалостью смотрели на Рэя.
Этот взгляд его мучал всю оставшуюся жизнь. Глаз монахини он не забудет никогда, они не будут давать ему заснуть. Даже когда он упивался местным самогоном, этот взгляд, застрявший в его мозгу, не позволял ему уйти в пьяное забытье.
Тело монахини, над которым Рэй собирался надругаться, куда-то пропало. Рэй догадывался, что его унесли его же адъютант с конвоирами, хотя они громко отнекивались. Они тело, конечно, передали монахам, а те унесли в монастырь.
Личный адъютант Президента после этого случая ушёл, нарушив приказ, в Свято-Ефросиньевский монастырь. Именно он, уже будучи монахом, составил Житие Святой Великомученицы Ангелины.
6.3.
Усиленный обоз возвращался в Партизанские Лагеря. Отряд центровиков пополнил поредевшие ряды ходоков. Митяй мрачно смотрел на спины своих сотоварищей – ещё несколько таких переходов и ходоков не останется вообще. На его памяти не было похода, за который им бы пришлось понести столько жертв. Видимо все силы зла в Муосе противостоят этим пришлым уновцам. А что это значит? А это значит, что уновцы – воины добра; они очень нужны добрым людям Муоса. А что это значит для Митяя? Митяй принимал решение.
Они без особых проблем дошли до Октябрьской. Оттуда по Большому Проходу вернулись на Нейтральную. К счастью, Шатуна в Большом Проходе они не встретили.
На Нейтральной было решено переночевать, перед тем, как отряд разделится. Утром уновцы спохватились. Их командира – Дехтера – не было. Уже начали волноваться, однако от дозорных с южного кордона узнали, что их командир («какой-то ненормальный») сам (!) пошел, вернее побежал, в сторону Первомайской. Его пытались остановить, но он никого не слушал. Уже хотели пересматривать планы, идти за командиром, но он появился сам. Дехтер шёл по шпалам со стороны Первомайской. Лицо, как всегда, было скрыто под маской, но по бодрой походке могучего спецназовца было понятно, что его самоволка была удачной. Увидев своих, он коротко сказал:
– Мне надо было попрощаться. Кто-то вздумает такое повторить – убью! Все готовы? Через десять минут отправляемся.
По туннелю в сторону Америки шла интернациональная бригада. Шли молча, разговаривать не хотелось, да и за время безделия на Площади Независимости всё было переговорено. Они двигались налегке, только с заплечными мешками.
Начинали строй семеро уновцев во главе с Дехтером. Рядом с Дехтером шёл его новый друг Митяй. Митяй твёрдо решил, что миссия москвичей важнее, чем сохранность груза. Он назначил нового командира Ходокам, а сам пошёл с уновцами. Неизвестно правда, как к этому отнесутся Командиры партизанских лагерей, но с этим он разберётся, когда вернётся… если вернётся. Чуть подальше от основной группы шел Комиссар, бессменно держа руки в глубоких карманах плаща. Затем шла Светлана с Майкой. Все как-то привыкли к этой девочке, которая не капризничала и не создавала им никаких проблем, поэтому никому не пришло в голову, что Майку надо было бы вернуть с обозом в лагеря Партизан. Рядом двигались три центровика – два солдата и один офицер – Валерий Глина. Причём Глина – это была фамилия, но спецназовцы предпочли это считать кличкой – так она хорошо подходила этому большому и неуклюжему молодому парню. Замыкали строй двое нейтралов, выделенных Атаманом. («Лучших отдаю!!» – комментировал свой поступок Голова, – «В замен на ваших хлопчиков, которые раненные у нас остались. Мясник их вылечит, мы до толку доведем – вот пусть и повоюют у нас»).