Светлана поняла, что предательство Глины было «показным». Он имитировал, что убегает в сторону Немига-Холл, а сам, пока с ней разговаривали мавры, тихо пробрался в ответвление туннеля, надеясь там устроить засаду. В туннеле он наткнулся на двух мавритят . Отцы уже начали их брать «на охоту», но на момент самой охоты учеников оставляли отсиживаться в безопасном месте. Глина без труда обезоружил и связал детей и решил их использовать в своих целях. Он хладнокровно сказал:
– Теперь стойте там. Я думаю вы поняли, что случится, если я специально, или по неосторожности или по другим причинам выроню меч. Нам надо всем стараться, чтобы это не случилось.
– Отойди от моего сына! – взволновано сказал один из мавров, – чего ты хочешь?
– Я передумал насчёт неё. Она мне всё-таки нужна.
– Забирай её и уходи.
– По голосу слышу, что обманешь. Если я от этих крысёнышей ступлю на шаг, ты, не задумываясь, нас расстреляешь. Так не пойдёт.
– Твои предложения.
– Она пусть идёт. Идёт сама. Твой малый пусть громко считает до ста. Если всё нормально, после ста я отхожу от пацанов, и делайте со мной, что хотите. Я буду драться, но это будет честный бой – дети останутся невредимыми. Согласен?
Мавр подумал, потом ответил:
– Да. У меня нет выхода. Мой сын мне дороже этой партизанки… Развяжите ей руки. А ты, сынок, громко считай, как просит этот господин…
Светлане развязали руки. Она что-то хотела сказать Глине, но тот её перебил:
– Слушай сюда! Ты сейчас побежишь. Побежишь быстро, как можешь. Меня не волнует как ты это сделаешь, но ты должна передать моему отцу, что я выполнил его приказ. Приказ не дать тебе умереть, пока жив сам. Вот: мне осталось не долго, для тебя я больше ничего сделать не могу, да и не сильно хочу. Дальше выпутывайся сама, как знаешь. Я приказ выполнил.
– Кто твой отец?
– Я единственный сын Владимира Барановского…
– Учителя?!
– .. но ношу фамилию своей матери. Видите ли, так захотел отец, чтобы не давать мне фору. Он всё-время твердил мне: «ты должен всего добиваться сам» и постоянно тебя в пример ставил. Как это унизительно: с детских лет одно и тоже: ты не такой умный, не такой сообразительный, ты не такой справедливый. Ты бы стал Членом Учёного Совета, если б ума в тебе было хотя бы треть от ума Светланы … Он любит не меня, а тебя… блин, он боготворит тебя. И на это задание послал меня. Меня – офицера УЗ-3, как какого-то последнего солдата, послал охранять партизанку. И наказ ещё дал: «Если она погибнет, а ты останешься жив – ты мне не сын!». Ты, понимаешь, дрянь, что ты мне жизнь сломала?! Пусть отец радуется: партизанка жива, а его сын – мёртв! Попробуй не сообщить ему, что я выполнил его приказ. Я тебя с того света достану! Всё, уходи, видеть тебя больше не могу…
Светлана стояла. Смысл слов Глины медленно доходил до неё. Значит её учитель, Член Учёного Совета Центра Владимир Барановский послал в это задание своего сына, которого когда-то при их разговоре в бункере предлагал ей в женихи. Он не пожалел своего сына, отправив в это опасное задание только для того, чтобы он охранял её. Мавры изумлённо слушали диалог, не понимая, о чём он.
Глина уже кричал:
– Я сказал: иди! Чего стала?! Сейчас брошу меч и засранцам и тебе и мне кранты будут! Беги, стерва!
Светлана развернулась и быстро побежала. Побежала, чтобы не слышать крик этого непонятного человека, который её так ненавидел и вместе с тем за неё умирал. Она слышала громкий счёт мальчика. Когда пробежала метров триста, до её слуха уже еле слышно донеслось роковое «Сто!». Больше ничего слышно не было.
Было страшно, ужасно страшно. В туннелях никто один не ходит, тем более женщина. Жуткие шорохи, шум сквозняка, капание воды. Страх наполнял всё её сознание. В голове Светланы крутили слова Глины: «дрянь», «стерва», «жизнь сломала», «видеть тебя не могу». Каждое слово причиняли боль. Так и есть, она погубила этого офицера, который с честью выполнил приказ своего начальника и отца одновременно. От страха и душевной боли слёзы текли по щекам. Где Игорь? Где Майка? Почему этот мир так жесток? Почему кругом смерть, горе, страдания? Почему она не может быть вместе со своими любимыми? Тогда бы всё было по-другому! Хотя бы один день прожить так: всем вместе, никуда не спешить и ни с кем не воевать! Боже, но почему мне нельзя быть немного счастливой?
Впереди послышался или почудился топот. Страх сковал тело. Светлана не могла идти дальше – подкашивались ноги. Она села у округлой стены тоннеля, обхватила руками колени, уткнув лицо между них, и громко зарыдала. Сил идти не было. Пусть подходят и делают с ней, что хотят! Но никто не подходил.
Светлана снова вспомнила Радиста – она всегда делала так, когда ей было трудно. Она представила его добрый, немного наивный, взгляд. Вспомнила, как он нежно и с трепетом относился к ней – своей женщине – так не умел не один мужчина Муоса. Какой он стеснительный и одновременно смелый. Наверно и сейчас, не смотря ни на что, пробивается к своей заветной цели – к своему радиопередатчику, который соединит невидимыми нитями два мира. У него есть цель, и он упрямо идёт. «И у меня есть цель! У меня есть клятва! Я должна идти! Мы с Игорем сделаем своё дело! Мы спасём Муос!» . Страх не отошел, но появилась решимость. Тогда Светлана поднялась и, перебарывая себя, зашептала, потом заговорила в пол-голоса, а потом в полный голос: «Господь – Пастырь мой. Я ни в чём не буду нуждаться. Если я пойду и долиной смертной тени – не убоюсь зла…». Топот послышался снова. Но теперь это: человек, животное или призрак – убегал от Светланы. А Светлана шла прямо, делая крепнущими ногами шаги навстречу своей судьбе.
Вскоре громкую молитву одиноко идущей девушки услышали удивлённые дозорные с Нейтральной.
8.3.
Уродливая цивилизация ленточников выработала свою систему поклонения червям и взаимоотношений между носителями. Обычным людям понять смысл этого было не возможно. Зачем-то ежедневно по вечерам осуществлялось прилюдное осчастливливание новых пленников и новорожденных. Это обставлялось обязательным сбором большей части населения гнезда, присутствием Трёх Прародителей и неизменными речами Миши, проповедующего скорый и полный захват Муоса, Москвы и всей земли. Ленточники, наблюдая процедуру пересадки бывших в употреблении или только что делившихся червей, впадали в состоянии, сходное с наркотическим опьянением или гипнозом. Они кричали, смеялись, плакали, стучали в ладоши, топали ногами; некоторые визжали и от восторга теряли сознание. Трудно поверить, что у этих людей когда-то были другие жизненные интересы: они любили, мечтали, учили хорошему детей, старались сделать этот мир лучше, жили для себя и других людей. Теперь всё это для них утратило смысл – они прибывали под мороком псевдолюбви к безмозглым низшим беспозвоночным, насильно всаженным в их тело.
Каждый вечер Радиста и Рахманова тащили наблюдать эти оргии. Радист не мог отвернуться: ему насильно подымали голову и били, чтобы он открыл глаза. Когда процедуру прошли все пленники из их отряда, на операции приводились другие пленники из захваченных поселений Америки – там уже в отрытую шла война. Ещё более ужасной была процедура пересадки червей в тела новорожденных деток. Малыши кричали, а толпа от их воплей впадала в экстаз. И так было каждый вечер. Миша сказал, что Радиста и Рахманова берегут «на закуску» – такова суть ритуала – наиболее важных пленников осчастливливают в самом конце.
Радист по прежнему отказывался есть и пить, отдавая воду и пайку Рахманову. Тот сначала не хотел брать, но потом согласился. Не смотря на то, что оптимизм Рахманова поугас, в отличии от Радиста, он не видел смысла в самоубийстве. В свободное от «зрелищ» время они лежали на полу клетки, с прикованными руками и ногами. Радист потерял счёт времени: сколько они были в плену – неделю или месяц – он определить не мог, да и не задавался таким вопросом. Рахманов сначала пытался о чём-то говорить с Радистом, но тот отвечал редко, всё время молчал, уставившись в одну точку. Рахманов подумал, что у Радиста «поехала крыша» и бросил свои попытки разговорить напарника, исправно при этом употребляя его пайку.