Охранники доложили Мише о сухой голодовке Радиста. Миша вызвал врача – того самого экзекутора, который осуществлял пересадки. Он после осмотра сообщил, что у Радиста истощение. Миша безуспешно уговаривал Радиста отказаться от голодовки. Радист ничего ему не отвечал. Тогда опять пришёл врач и несколько дюжих ленточников. Они насильно разжали челюсть Радиста, засунули ему в пищевод тонкий шлаг. К другому концу присоединил огромный клизменный шприц, наполненный мутной смесью воды и разболтанной пищи, и вдавили содержимое прямо в желудок. В результате этой процедуры шлангом повредили горло. Физическая боль дополняла моральное страдание от ощущения, что тебя таким образом изнасиловали. Вместе с тем Радист решил не сдаваться в своих попытках самоубиения, он и далее упрямо отказывался самостоятельно есть и пить, не смотря на уговоры Миши и Рахманова. И унизительная болезненная процедура повторялась.
Однажды Миша привел с собой бывших уновцев, а теперь – новоиспечённых ленточников. Они часами сидели с Радистом, якобы поддерживая его в его страданиях, и рассказывали о необыкновенной любви и счастье, которые им недавно открылись. Было трудно поверить, что это недавние боевые товарищи Радиста. Радист молчал – он пребывал в постоянном ступоре, спасающей его от кошмарной действительности.
От голода, сознательной жажды, накопленного нервного стресса, постоянного дискомфорта и боли явь у Радиста слилась со сном и бредом. Он спорил со своей матерью, которая утверждала, что ленточники – это идеал нацизма. К нему приходила смуглянка без черепной коробки, которая просила заняться с ней любовью. Он, уже будучи ленточником, делал надрез на шее Кати и вставлял туда, почему-то, свой палец, отрезанный от ноги. Он присутствовал на церемонии осчастливливания пленников, будучи в роли Миши, и пытался отговаривать новообращенного принимать к себе в шею червя. Иногда к нему в клетку приходила Светлана. Тогда он успокаивался, ему становилось хорошо. Но как только он пытался прикоснуться к Светлане, её образ рассеивался. А его снова тащили на церемонию осчастливливания.
В редкие минуты возврата сознания, Радист, чтобы заглушить тяжёлые мысли, повторял про себя короткую молитву, которой его научила Светлана: «Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи…». Это отгоняло мысли и давало крошечную надежду: а вдруг Тот, Которому он так безучастно молится, есть на самом деле.
В пике его бредового состояния ему послышался вой. Это был ужасный, пронизывающий всё существо вой, которого в реальности быть просто не могло. На станцию ворвались чудовища. «Демоны» – отрешенно про себя подумал Радист. Один демон остановился у клетки и горящими глазами посмотрел на Радиста. Он отдалённо был похож на собаку средних размеров, но на нем вообще не было шерсти; бледно-розовая дрожащая шкура, обтягивавшая мускулистые лапы и худое туловище, была покрыта коричневыми бородавками и ярко красными пятнами. Вытянутая голова имела огромную челюсть с выступающими клыками. Вместо ушей – бугорки. И горящие страшные ненавидящие глаза. Чудовище бросилось на клетку, встав на задние лапы и секунду эти два маленьких красных глаза смотрели на Радиста, приводя его в оцепенение. Демон щёлкнул челюстью и тут же загрыз охранника, пытавшегося нанести ему удар мечем.
Этот бред был самым затяжным, и Радист воспринимал его почти безучастно. Демоны ревели и рычали. Они двухметровыми прыжками носились по платформе, нападая на ленточников. Ленточники метались по станции и вопили, почти также громко и пронзительно, как демоны. Миша отдавал какие-то команды. Ленточники выпрыгивали со своих квартир, брали оружие, пытались отстреливаться из арбалетов, отбиваться мечами. Но эти омерзительны твари подпрыгивали чуть ли не на двухметровую высоту и перекусывали шеи метавшимся паникующим ленточникам. Они не останавливались не на секунду.
Миша, собрав вокруг себя два десятка ленточников и выстроив их в строй, ощетинившийся арбалетами, копьями и мечами, шел по направлению к клетке, заградив весь коридор между многоэтажками хижин. Он отдавал команды, подбадривал ленточников. Сразу два демона бросились на Мишин отряд, но один замертво упал под их ноги, иссеченный мечами, а второй с двумя арбалетными стрелами в туловище отползал, жалобно скуля. Третий демон по лестнице взобрался на второй, а затем третий этаж хижин, быстро разбежался и прыгнул прямо на Мишу, и с ходу перегрыз ему шею. Спустя секунду демон кромсал второго ленточника, разрывая его тело когтями и клыками. Строй без предводителя рассыпался, за недавними смельчаками гнались другие демоны.
Пока здесь демоны творили кровавый пир, в другой части станции Первый и Второй Прародители собирали и выстраивали ленточников. Вот они плотной стеной идут по станции. Шесть или семь демонов не могут найти слабое место и отступают. Арбалетный залп и два демона заскулили, остальные рыча отступают к клетке.
Со стороны туннелей ворвалось ещё с десяток демонов, а за ними – толпа людей в кожаных юбках. У людей в руках блистели зубчатые полудиски, которыми они отсекали головы попадавшимся на пути ленточникам. «Слуги демонов», подумал Радист. Слуги сделали арбалетный залп, метнули дротики, после чего смело бросились вперёд. Пока ленточники были в замешательстве, демоны и слуги, обежав клетку, стали вокруг неё плотной стеной и стали отбиваться от напиравших ленточников. Один из них тяжелым молотом сбил замок, после чего трое или четверо влетели в клетку и при помощи каких-то приспособления сбили оковы с ног и рук пленников. Радист подумал: «Демоны или их слуги пришли за мной. Значит я умираю или уже умер.»
Ослабевшего Радиста схватили и подтащили к адской упряжке из двух демонов с ошейниками, соединённых друг с другом. Радиста положили лицом вниз на спины демонов, его руки обвили вокруг шеи каждого из них и закрепили на ошейниках, так, что он вынужденно обнимал этих чудовищ. Его ноги волочились по полу. Демоны быстро помчались в туннель, таща Радиста. Они противоестественно воняли, прикосновение к их коже было омерзительным, но руки Радиста были прикованы и сделать он с этим ничего не мог. «Меня уносят в ад», только подумал он.
К Радисту вернулась Светлана. Он ещё лежал с закрытыми глазами, когда понял, что она рядом. Так пахла только она и дышала так тоже только она. Он не открывал глаза, боясь, что она снова исчезнет. «Значит я не в аду, ведь Светлана не могла попасть в ад. Значит это снова видение.». Радист пересохшими губами неузнаваемым голосом тихо просипел:
– Света?
– Очнулся, Слава Богу… – дальше произошло чудо. Ладонь, которую он узнал бы среди миллионов других ладоней, нежно прикоснулась к его лбу. В прошлых видениях Светлана к нему не прикасалась и он не мог прикоснуться к ней, – … ты бредил, с какими-то «демонами» и «слугами» ругался. Меня от них спасал. Давай, подымайся, немного покушай.
Радист, боясь, что сделает что-то непоправимое, открыл глаза. Непоправимого не случилось – Светлана не исчезла. Измученная душа Радиста не могла принять эту явь:
– Ты не настоящая…
Светлана нагнулась и поцеловала его в губы. Радисту не было с кем сравнивать, но он мог поспорить, что целоваться так тоже могла только Светлана. Она, улыбаясь, продолжала:
– Ты давай, покушай, а когда наберешься сил, у тебя появится возможность мою подлинность перепроверить всеми доступными способами.
Радист с трудом приподнялся и сел. Они были в маленькой комнатке. Радист лежал на застеленном старым половиком полу. Вверху висел «светильник» – мутировавший слабо фосфоресцирующий гриб, света которого едва хватало для того, чтобы рассмотреть лица друг-друга. Из-за тряпки, закрывающей лаз, который вёл в это помещение, были слышны какие-то звуки, выдававшие близкое присутствие людей. Пока Радист осматривался, Светлана уже запихивала ему в рот ложку с бульоном. С показной строгостью она сказала:
– Ешь, кому говорю.
– Где мы?
– В Муосе. Все вопросы потом.
На дальнейшие вопросы Радиста она отвечать отказывалась, настойчиво скармливая ему суп. От приёма тёплой пищи пораненной глоткой ослабевший Радист устал и вспотел. Он лёг, почти упал. Светлана, отставив миску, легла рядом, обняла его и прошептала: