Майка указала на эту едва приоткрытую дверь, коротко сказав: «Там». Митяй осторожно культёй-арбалетом открыл дверь и посветил внутрь фонарём. Вниз вела лестница. Митяй первым спустился по лестнице и сразу наткнулся на труп мужчины с арбалетной стрелой в груди.
Убежище состояло из трёх частей. Буферное помещения, в котором ранее находились кухня, санузел, привод артезианской скважины и бытовые помещения. Теперь оно было переоборудовано под оранжерею для выращивания сельхозпродукции — под самый потолок уходили этажерки с ящиками с землёй, в которых росли какие-то злаковые. Злаковые были чахлыми — они не могли нормально расти от нескольких лампочек, висевшей под потолком. Следующим помещением когда-то была столовая-гостиная, а теперь здесь тоже была оранжерея. Даже третье помещение — спальное, частично было заставлено ящиками с землёй. Кроме ящиков они здесь нашли четыре велопривода для мускульной выработки электроэнергии, и в четыре этажа нары примерно на сорок спальных мест. Судя по всему, жильцов когда-то здесь было больше, чем кроватей, просто они спали по очереди. Сейчас живых в убежище не было. Несколько ящиков с землёй перевёрнуты, разбросаны другие нехитрые пожитки жильцов. В помещениях они нашли двенадцать трупов с ранениями от холодного оружия. Нападение произошло совсем недавно — трупы ещё не начали разлагаться и кровь на бетонном полу ещё не засохла.
— Ленточники, — уверенно заявил Митяй.
— Почему ты так решил?, — спросил Рахманов.
— Оставили только убитых. Остальных увели делать пересадку. Их превратят в ленточников. Вернут сюда... У ленточников стало ещё на одно поселение больше. Совсем близко к Америке. Скоро будут брать Америку. Если уже не начали.
— Значит нам надо уходить?
— Нет, они вернуться только через несколько дней или недель. Я думаю, нам пока в этом убежище ничто не угрожает. Предлагаю остаться здесь: нам всем надо отдохнуть — у нас был тяжёлый день.
В течении часа они убрали трупы, найдя невдалеке разрытую нишу, которую когда-то местные использовали одновременно как туалет, кладбище, мусорную свалку и питомник для разведения слизней. Рахманов внимательно осмотрел стальную дверь полуметровой толщины без единой царапины с мощным герметизирующим и запирающим механизмом. Он спросил у Митяя:
— Как они взломали дверь?
— Её не взломали. Дверь открыли изнутри.
— Предательство?
— Это слово здесь не уместно. Без участия своих тут не обошлось: или снаружи или изнутри был кто-то из местных, ставший ленточником. Изнутри вряд ли — они бы определили его сразу. Может кто-то из торговцев или охотников был захвачен и пришёл сюда уже ленточником, приведя своих новых друзей. Ему, как своему, дверь и открыли. А может они были в осаде долгое время — ленточники они ж терпеливые. Да с голодухи решили сами дверь открыть, чтобы погибнуть в бою или попытать счастья и прорваться. А может кто-то решил сдаться, и добровольно стать ленточником, испугавшись голодной смерти, — такое тоже бывает.
Они закрыли дверь, выставили дозор. Митяй спросил у Рахманова:
— Что теперь делать будем, друг?
— В Америке нам делать уже точно нечего. Американцы хотели нас убить. Дехтер, Светлана и Глина или уже убиты или будут умерщвлены в ближайшее время. Создателей радиопередатчика мы не нашли, да я уже и не представляю, где и как их искать. Надо возвращаться в ваши лагеря, сообщить о предательстве Америки. С Тракторного мы вернёмся к вертолёту. Заберём радиопередатчик. Переустановим его поближе к лагерям или где-нибудь в Центре. Радист его настроит как надо, научит какого-нибудь партизана с ним обращаться. Ну а потом мы возвращаемся в Москву, доложим о частичном выполнении задания.
Митяй грустно посмотрел на Рахманова, о чём-то своём подумал, и тихо сказал:
— На этом и порешим... Только путь к лагерям будет нелёгким. Через Немигу возвращаться нельзя, там нас ждут. Возможно, и весь туннель между Немигой и Нейтральной патрулируют американцы, выжидая, где мы появимся. Поэтому до Нейтральной придётся идти ходами. А я здесь чужой, дороги не знаю. Можем наткнуться на ленточников или диггеров или тварей каких-нибудь. Ну да на всё воля Божья.
Радист осматривал поселение. Вещей было мало — только посуда, одежда, оружие. Один угол в убежище местные отвели детям. На полу в картонной коробке лежали игрушки. Несколько древних, оставшихся от родителей. Несколько самодельных. Вот на самом верху лежит кукла, сшитая из тряпок с трогательно нарисованной улыбкой на тряпичной мордашке. На животике куклы зачем-то написано: «Маша» — имя либо самой куклы либо её владелицы.