Впереди послышался или почудился топот. Страх сковал тело. Светлана не могла идти дальше — подкашивались ноги. Она села у округлой стены тоннеля, обхватила руками колени, уткнув лицо между них, и громко зарыдала. Сил идти не было. Пусть подходят и делают с ней, что хотят! Но никто не подходил.
Светлана снова вспомнила Радиста — она последние недели делала так, когда ей было трудно. Она представила его добрый, немного наивный, взгляд. Вспомнила, как он нежно и с трепетом относился к ней — своей женщине — так не умел не один мужчина Муоса. Какой он стеснительный и одновременно смелый. Наверно и сейчас, не смотря ни на что, пробивается к своей заветной цели — к своему радиопередатчику, который соединит невидимыми нитями два мира. У него есть цель, и он упрямо идёт. «И у меня есть цель! У меня есть клятва! Я должна идти! Мы с Игорем сделаем своё дело! Мы спасём Муос!». Страх не отошёл, но появилась решимость. Тогда Светлана поднялась, и перебарывая себя, зашептала, потом заговорила вполголоса, а потом в полный голос: «Господь — Пастырь мой. Я ни в чём не буду нуждаться. Если я пойду и долиной смертной тени — не убоюсь зла...». Топот послышался снова. Но теперь это: человек, животное или призрак — убегало от Светланы. А Светлана шла прямо, делая крепнущими ногами шаги навстречу своей судьбе.
Вскоре громкую молитву одиноко идущей девушки услышали удивлённые дозорные с Нейтральной.
Уродливая цивилизация ленточников выработала свою систему поклонения червям и взаимоотношений между носителями. Обычным людям понять смысл этого было не возможно. Зачем-то ежедневно по вечерам осуществлялось прилюдное осчастливливание новых пленников и новорождённых. Это обставлялось обязательным сбором большей части населения гнезда, присутствием Трёх Прародителей и неизменными речами Миши, проповедующего скорый и полный захват Муоса, Москвы и всей Земли. Ленточники, наблюдая процедуру пересадки бывших в употреблении или только что делившихся червей, впадали в состоянии, сходное с наркотическим опьянением или гипнозом. Они кричали, смеялись, плакали, стучали в ладоши, топали ногами; некоторые визжали и от восторга теряли сознание. Трудно поверить, что у этих людей когда-то были другие жизненные интересы: они любили, мечтали, учили хорошему детей, старались сделать этот мир лучше, жили для себя и других людей. Теперь всё это для них утратило смысл — они прибывали под мороком псевдолюбви к безмозглым низшим беспозвоночным, насильно всаженным в их тело.
Каждый вечер Радиста и Рахманова тащили наблюдать эти оргии. Радист не мог отвернуться: ему насильно подымали голову и били, чтобы он открыл глаза. Когда процедуру прошли все пленники из их отряда, на операции приводились другие пленники из захваченных поселений Америки — там уже в открытую шла война. Ещё более ужасной была процедура пересадки червей в тела новорождённых деток. Малыши кричали, а толпа от их воплей впадала в экстаз. И так было каждый вечер. Миша сказал, что Радиста и Рахманова берегут «на закуску» — такова суть ритуала — наиболее важных пленников осчастливливают в самом конце.
Радист по прежнему отказывался есть и пить, отдавая воду и пайку Рахманову. Тот сначала не хотел брать, но потом согласился. Не смотря на то, что оптимизм Рахманова поугас, в отличии от Радиста, он не видел смысла в самоубийстве.
В свободное от «зрелищ» время они лежали на полу клетки, с прикованными руками и ногами. Радист потерял счёт времени: сколько они были в плену — неделю или месяц — он определить не мог, да и не задавался таким вопросом. Рахманов сначала пытался о чём-то говорить с Радистом, но тот отвечал неохотно и редко, в основном молчал, уставившись в одну точку. Рахманов подумал, что у Радиста «поехала крыша» и бросил свои попытки разговорить напарника, исправно при этом употребляя его пайку.
Охранники доложили Мише о сухой голодовке Радиста. Миша вызвал врача — того самого экзекутора, который осуществлял пересадки. Он после осмотра сообщил, что у Радиста истощение. Миша безуспешно уговаривал Радиста отказаться от голодовки. Радист ничего ему не отвечал. Тогда опять пришёл врач и несколько дюжих ленточников. Они насильно разжали челюсть Радиста, засунули ему в пищевод тонкий шлаг. К другому концу присоединил огромный клизменный шприц, наполненный мутной смесью воды и разболтанной пищи, и вдавили содержимое прямо в желудок. В результате этой процедуры шлангом повредили горло. Физическая боль дополняла моральное страдание от ощущения, что тебя таким образом изнасиловали. Вместе с тем Радист решил не сдаваться в своих попытках самоубиения, он и далее упрямо отказывался самостоятельно есть и пить, не смотря на уговоры Миши и Рахманова. И унизительная болезненная процедура повторялась.